38
Как только Стрейкен закончил свой рассказ, Шлеппи и Пили вернулись к рыбалке, оставив Стрейкена, Кей Ти и Сумо на капитанском мостике. Кей Ти протянула ему флакон крема от загара и повернулась спиной, не говоря ни слова. Стрейкен с радостью согласился и минут пять намазывал ее кремом. У него самого уже был хороший загар с Кюрасао, и ему не нужен был никакой крем, но когда он закончил, то тоже повернулся спиной и попросил положить слой потолще. Руки Кей Ти массировали ему спину, и Стрейкен блаженствовал с закрытыми глазами.
— Знаешь, — сказал он, — я думаю, что был слишком строг с тобой. Извини меня, пожалуйста. Предлагаю найти компромисс.
— Я слушаю.
— У тебя есть с собой баллоны?
— Четыре.
Он предполагал, что у нее вдвое меньше. На «Морском духе» не было компрессора, так что Стрейкен купил себе восемь баллонов в «Морском безумии» накануне отъезда и выторговал себе скидку в обмен на несколько фотографий для их стенда по дайвингу.
— Мы вместе с тобой погрузимся четыре раза. Два раза сегодня, два завтра. Но если мне понадобится погрузиться на большую глубину, то ты останешься на судне.
— Почему это?
— Я не могу позволить тебе погружаться больше, чем на тридцать метров.
Если Кей Ти получила статус спасателя в профессиональной ассоциации дайверов, то она должна иметь представление, что делать в непредвиденной ситуации. Стрейкен был уверен, что она прекрасно может держаться в теплых морях на небольшой глубине, и точно так же он был уверен, что не возьмет ее на глубину более тридцати метров. Ниже тридцати дайвинг быстро превращается в другой вид спорта. Эффект может быть ошеломительным, если не предпринять соответствующих мер.
— Да ты что! Я прекрасно опускаюсь на глубину!
— Я не думаю.
— Ланс, если мы найдем это затонувшее судно, я пойду с тобой. И прекрати изображать из себя заботливую мамочку-наседку.
Стрейкен не хотел спорить и предложил Кей Ти другой компромисс:
— Может быть, но тогда тебе придется держаться верхних склонов рифа.
— О боже мой! Я покажу тебе свой сертификат, ты увидишь мою квалификацию! Да кто ты вообще такой, чтобы говорить мне, что мне можно делать, а что нельзя? А если ты такой ответственный дайвер, то почему ты ныряешь один, между прочим? Это, кстати, правило номер один.
— Правило номер один — не задерживать дыхание.
— Зануда ты.
Стрейкен улыбнулся.
— У тебя была когда-нибудь декомпрессионка?
— Нет. А у тебя?
— Один раз.
— Плохо было?
— Плохо не то слово.
— Расскажешь?
Кей Ти снова улыбалась, а значит, Стрейкен все делал правильно.
— Это было два года назад на Кюрасао, мой баллон застрял в своде пещеры.
— Да, похоже на тебя, — засмеялась она, — что ты делал в пещере-то?
— Гнался за омаром. Панулирус аргус. Кошмарное чудовище.
— Да? Звучит намного серьезнее, чем хомо сапиенс.
Стрейкен улыбнулся.
— Я попытался высвободиться, но через десять минут понял, что ничего не выйдет. У меня не было выбора. Мне пришлось снять баллон.
— Ты на какой глубине был?
— Сорок три метра. Я был внизу двадцать минут.
— И что было дальше?
— Даже после того, как я снял компенсатор плавучести, я не смог вытащить баллон, так что я всплыл. Я все делал правильно: выдохнул, и только после этого поплыл наверх. Я думал, пронесет.
— А потом?
— А потом появился Пит. Мы разделились, так что он всплыл искать меня на поверхности. Я ждал его в лодке. Я так быстро поднялся, что уровень азота в крови был еще очень высок. Сначала закололо в суставах. Пит на всех парах помчался к берегу и бросил меня на заднее сиденье своего джипа. К этому моменту губы у меня посинели, желудок переворачивался, а голову, казалось, зажали в тиски.
— Звучит ужасно.
— Да это ерунда по сравнению с тем, что началось потом.
— А что началось?
Стрейкен откинулся назад, к Кей Ти, мурлыча от ее прикосновений.
— Моя кровь начала пениться. Буквально. Я выл от боли, скрючившись на заднем сиденье джипа, а азот бурлил в суставах. Хуже всего было в локтях. Я разодрал их до крови. Дорога до декомпрессионной камеры в Виллемштаде заняла двадцать минут, а потом еще четыре часа мучительной боли, прежде чем организм пришел в норму.
— Кошмар.
— Ну да, кошмар, — сказал он, — так что теперь ты знаешь, почему.
— Теперь я знаю почему что?