Он поплыл вниз, перебирая ластами, в нетерпении увидеть, как глубоко уходит вниз эта пещера. Сердце стучало в груди. Света его фонарика так и не было видно. Стрейкен подумал, что, может, он зарылся в песок на дне. Тут точно есть что-то интересное, он это знал и все. Стрейкен проверил глубиномер. Сорок метров. Сорок пять. Над ним выход светился как ореол. Он плыл вниз, следуя за солнечным лучом, который тоже впервые исследовал пещеру. Стрейкен спускался ниже и ниже, как будто входил в часовню.
По мере того, как Стрейкен опускался, солнечный свет становился слабее. Луч окончательно исчез на глубине пятидесяти метров. Не испугавшись, Стрейкен устремился во тьму. Он сдерживал страх, уверяя себя, что найдет дорогу обратно в любой момент. Как только захочет, он просто начнет подниматься, пока не найдет луч солнечного света. На этом чувстве он продержался ровно три метра. Потом испугался.
Пещера была не просто темной, она была сама чернота. Черная, как смола, покинутая людьми выработанная шахта. Стрейкен был в космосе. Он был невесом и так далеко от естественной среды обитания людей, насколько это только возможно. Стрейкен вытянул руки вперед для самозащиты. Он не знал, против чего. Он мог быть в нескольких дюймах от чего угодно. От острых зубцов скалы. От холодного течения. Может, он плывет сейчас вниз по расселине: тупик, такой узкий, что скоро будет не развернуться, чтобы плыть назад.
Стрейкен не видел ничего; ни собственной вытянутой руки, ни циферблатов на своих приборах. Он измерял глубину в уме. Один взмах ластами — метр. Пятьдесят три, пятьдесят четыре. Ничего. Сплошная чернота вокруг. Он решил, что опустится до шестидесяти.
Все, что сейчас он знал, это то, что он открыл впадину, соперничающую с Марианской. Расположенные на юго-западе Гуама, Марианские острова были совсем недалеко отсюда. Предполагалось, что их глубина — примерно одиннадцать тысяч метров. Стрейкен сейчас был на пятидесяти семи. Ему еще долго двигаться, прежде чем он побьет какие-нибудь рекорды. Все так же в черноте, все так же на ощупь. Все тот же звук дыхания, напоминающий порывы ветра в ночи. И страх — его единственная связь с реальностью.
Тьма была полной. Он слишком сильно рисковал. Пятьдесят восемь. Они смогут вернуться со специальным оборудованием. Пятьдесят девять. Фонарики, флаеры. Шестьдесят метров. И с подходящим гидрокостюмом, который будет удерживать тепло. Шестьдесят один. Его начало трясти от холода. Пора возвращаться. Шестьдесят два. Погружение отчасти удалось. Он нашел подводную пещеру, которая заслуживала дальнейшего исследования. Шестьдесят три. Ничего позорного не будет, если он сейчас развернется. Шестьдесят четыре. Так, все.
И вдруг, как только Стрейкен вычислил, что находится на глубине шестидесяти пяти метров, его рука наткнулась на что-то твердое. Он плыл не быстро, но удар стал полнейшей неожиданностью, и Стрейкен отпрянул в ужасе. Он крепче сомкнул губы вокруг регулятора. Его дыхание оглушительно громко отзывалось в ушах.
Когда человек идет ночью в туалет, то ради предосторожности вытягивает руки перед собой. Если он налетает на что-то, он знает, на что. Он шепотом ругается, но его адреналин при этом не подскакивает до тошноты. Он не вдыхает воздух, как будто это его последние вдохи. Он не размахивает руками, чтобы выпрямиться. Стрейкен все это проделал, что стоило ему ценного воздуха.
Он шарил руками в темноте. Вот оно. Грубая поверхность. Возможно, скала. Он достиг дна. Он провел рукой по этой поверхности в третий раз. Вдруг его сердце застучало сильнее. Что бы там ни было под его рукой, оно было не природного происхождения и казалось бесконечным.
Стрейкен проплыл пару метров влево, не отрывая руки от поверхности. Он понял, из чего она сделана. Это был не камень, не скала. Стрейкен постучал по ней костяшками пальцев. Раздавшийся звук был жутко громкий. Металлический глухой звук. Он отразился от стен пещеры, как звон погребального колокола. Сомнений не было: то, на что он натолкнулся, было сделано из стали.
Стрейкена пронизал восторг, и его воображение буйно разгулялось. Он хотел исследовать дальше, но у него кончался воздух. У него не было света. Без света дальнейшее исследование бессмысленно. Ему надо подниматься. Он уже развернулся, как вдруг вспомнил о своем фотоаппарате. Когда Стрейкен не снимал, фотоаппарат был просто продолжением его тела. Он знал, как с ним обращаться даже с закрытыми глазами. Он знал, как обращаться с ним в темноте.