Наша процессия остановилась возле на удивление высокой для Новой Лютеции ограды. Ворота в ней пытались украсить чеканкой, чтобы выделить на фоне царящего убожества. Ланда перебросилась парой слов с капитаном солдат, и тот — по-прежнему на коне — подъехал к вышедшим встречать нас привратникам.
На территорию дворца, впрочем, из всего отряда попали только трое: Ланда, Вероника и я. Солдаты отправились обратно. Дворец, конечно, был весьма условным: баронское поместье, на которое навели поверхностный лоск. Я не представлял особенностей налоговой системы Аглора, но подозревал, что средств для того, чтобы превратить захолустный город в столицу королевства, потребуется намного больше, чем были готовы отдать дворяне. Однако палисадник всё-таки впечатлял: сразу у ворот во все стороны разбегались аккуратные гравийные дорожки, петляя между ухоженных клумб. Под сенью деревьев были заботливо расставлены скамьи, а подступы к маленьким мраморным фонтанчикам охраняли внушающие уважение статуи воинов в полный рост.
Встретили новоприбывших дворцовые стражники, которые удостоверились, что у меня и Ланды нет оружия: блондинка с выражением явного неудовольствия на лице отдала одному из них шпагу. Один из стражников повертел выключенный смартфон и, видимо, сочтя его неопасным, отдал обратно.
К Веронике охрана не приблизилась, и пепельноволосая девушка, поглаживая рукоять ритуального кинжала, сама направилась в глубь сада. За ней поспешила девушка в одежде служанки. Меня тоже взяли в оборот, но, к сожалению, слуги-мужчины. Они вежливо, но твёрдо показали, куда надо идти. Обернувшись, я увидел, что Ланда разговаривает с мужчиной, одетым в украшенную золотом ливрею. Они оба смотрели мне вслед.
Идти пришлось довольно долго. Сперва мы прошли сквозь палисадник, оказавшийся большим, чем я представлял, затем через незаметную дверь в стене попали в само поместье. Коридор был узким и плохо освещённым. Судя по всему, меня вели по проходу для слуг, и я мысленно приготовился к тому, чтобы спать в конюшне или каком-нибудь бараке. Однако удача была на моей стороне: в конце тоннеля нас встретило благородное свечение канделябров и тихий шорох толстых ковров на зеркальном паркете.
Выделенные покои по размеру превышали мою квартирку в Японии: две комнаты и уборная. Состояние последней, а вернее, предлагаемые ей удобства, меня не впечатлило, однако после жизни в дороге и ведро с серебряным теснением и сидушкой воспринималось как божий дар. Большую же часть спальни занимала огромная кровать, на которой вполне реально было потеряться. К сожалению, её обманчивая мягкость после первой же проверки обернулась жёсткими матрасами, но я и не собирался на ней прыгать.
На фоне кровати бледнели шкафы и прикроватная тумбочка. Их рука творца тягой к гигантизму не наградила. Гостиная же предназначалась для встреч: об этом свидетельствовали многочисленные кресла и вытянутый диван, у которого отирался деревянный стол. Его поверхность составляли тонкие пластинки похожего на малахит камня. Чтобы завершить образ средневекового представления о роскоши, самую малость не хватало камина.
Раздеваться я не стал. Сильно теплее, чем на улице, во дворце не было. Так в одежде я и лёг на постель. Руки сами вытянули смартфон. Я включил его, чтобы оценить остаток заряда. Сорок три процента. Не густо. Я старался постоянно держать его выключенным, но физику обмануть не получалось. В принципе, большую часть энергии я потратил в первый день пути, когда возникла дикая мысль: телефон являлся ключом к всемогуществу.
Например, в нём могла находиться база знаний по этому миру, книга великих заклинаний или сила, способная изменять мир по воле владельца. К несчастью, этим надеждам не суждено было сбыться. Смартфон остался обычным высокотехнологичным куском бесполезности, заряд которого из-за отсутствия сети уходил с бешеной скоростью, — пока я не додумался включить режим полёта.
Возможно, в будущем получится разыграть карту с фотографиями, но сильно рассчитывать на это не приходилось. В конце концов, даже со всеми предосторожностями он едва ли доживёт до следующей недели. Я убрал смартфон в карман и заложил руки за голову. Из груди вырвался протяжный вздох, аккомпанементом к которому стало бурчание живота.
— Так! — вскочил я, — Не время предаваться унынию, Такуми!