— Ты понятия не имеешь, какая у них ценность, не так ли? Это одна унирема. За девять медных унирем дают одну серебряную бирему. Девяносто девять бирем размениваются на одну золотую трирему.
— Это какие-то названия кораблей? И почему золото ценится настолько выше?
— Отголоски Реманской империи — настоящей империи, а не островных пустозвонов, которые подхватили преемственность умирающего государства. Когда-то она занимала несколько континентов, пусть и не полностью. Но только мельтинским окраинным аристократам хватило наглости заявить о том, что они являются прямыми наследниками.
— То есть…
— Восточные и западные реманы — потомки одной из провинций истинной империи, тогда как Аглор являлся её вассалом. После падения Первой Империи на Мельтинском архипелаге подняли стяг возрождения и начали поход на территорию обрётшего независимость Аглора. Однако после первого отпора реманы погрязли в междоусобицах и развалились на два государства после того, как император Вестан Первый объявил себя посланником Триединых. Он основал Вестанскую секту, которая привела к расколу восточных и западных земель…
Вероника перевела дыхание и опёрлась о стену.
— Остальное потом.
— Но ты не объяснила стоимость…
Девушка зарычала, и я почёл за лучшее задвинуть оставшиеся вопросы в долгий ящик. Внезапно магичка отвесила мне смачный щелбан и что-то неразборчиво пробормотала. Я ойкнул и потёр лоб. Несмотря на кажущуюся слабость Вероники, ударила она крепко. Более того, я не сумел уследить взглядом за её рукой: в какой-то миг перед глазами змеёй промелькнула кисть, оставив о себе хлёсткое воспоминание.
— Какого…
— Часть ритуала. Если вздумаешь удрать, то через сутки начнёшь гнить заживо. Два-три дня невыносимой боли — порча потянется с ног к голове, но ты не доживёшь до разложения мозга. Скорее всего, дело закончится на животе. Если каким-то чудом доживёшь до уровня сердца, можешь считать себя счастливчиком… или нет? Зависит от того, как на это посмотреть.
— Э-э-э-это шутка⁈
— Предосторожность. Снять чары может только тот, кто их наложил. Поэтому тебе всё равно придётся вернуться, даже если решишь навестить здешние достопримечательности. Правда, я бы всё равно не советовала куда-то отходить: кто знает, как расценит это местный сброд. Поэтому ешь, пей и ложись спать. Завтра будет трудный день.
Алые глаза Вероники довольно заблестели, как у ребёнка, который провернул удачную шалость. На мгновение в её бледное лицо словно вернулась жизнь — вместе с эмоциями, которые я, уже свыкшийся с надменностью магички, никак не ожидал увидеть. Однако повод для их появления ужасал до дрожи в коленях.
Мне только что подписали отложенный смертный приговор.
Всего сутки. Двадцать четыре часа.
Если с ней что-то случится…
Меня обрекли на смерть.
И, разумеется, не могло быть и мысли о том, чтобы попробовать смыться. Полуоформленный план побега грел моё сердце всё это время, пока мы обустраивались в таверне. А теперь…
Вероника похлопала меня по плечу и поднялась на второй этаж. Я же рухнул на ближайшую скамью и спрятал лицо в ладонях. Хотелось кричать. Хотелось плакать. Но абсурднее всего выделялось желание немедленно помыться, словно заклятье Вероники испачкало кожу. Я поискал глазами хозяина таверны, протиравшего грубые деревянные тарелки тряпкой сомнительной чистоты, и вздохнул. Он не походил на человека, который моется чаще, чем под дождём, который застаёт его в пути. А с учётом того, что он едва ли бывал где-то дальше нужника…
Второй раз я очнулся от горестных мыслей, когда передо мной поставили кружку с пузырящимся напитком.
— За счёт заведения, — осклабился толстяк, — Заметил, что милсдарь не в духе.
— Это… алкоголь?
В Японии шестнадцатилетним подросткам запрещалось продавать спиртное. И, само собой, там я не стремился нарушать закон ради сомнительного удовольствия. Однако в этом мире, по всей видимости, не имелось никаких ограничений в этом плане. Настоящая свобода — пить, убивать и умирать. Стопроцентное соответствие местной морали.
— Обижаете, милсдарь. Воды не держим, только первосортный эль. Похлёбка будет чуть позже.
Я задумался, на чём он собрался готовить её, если не на воде, но быстро осознал, что это не из тех вещей, о которых стоило бы размышлять слишком долго. Раз уж на воду рассчитывать не приходилось, можно попробовать и местное пойло. Поблагодарив хозяина таверны, я пригубил напиток. В нос ударило шипучкой, а во рту после первого глотка остался гадкий маслянистый привкус, огненным комом скатившийся к желудку.