Тэя все-таки посмотрела на хамоватого выскочку, возомнившего себя невесть кем.
– Я сказала: потеряйся. Ты оглох или отупел?
Как и следовало ожидать, улыбку с наглой бледной рожи будто стерли. В глубине водянистых глазок заиграл недобрый огонек.
– Грубость тебе не поможет. Как не помогла той, кого ты собираешься заменить.
У Тэи даже мысли не возникло, что последняя фраза могла быть брошена случайно. За время короткого знакомства с белобрысым выродком, она привыкла ждать за каждым его словом или действием таящийся подвох. Служительница развернулась всем корпусом и уперла руки в бока.
– Что это значит?
Выражение лица молодого шаддока сделалось злорадно-нетерпеливым. Стало очевидно, что ему не терпелось выдавить из себя все собранные за день сплетни.
– Неужто твоя настоятельница не поделилась новостью со своей чудо-девочкой? Ха! Многого же ты стоишь! Ну, ничего, я окажу тебе услугу, а расплатиться сможешь позже. Как раз придумаю, чем.
Тэя, внутри которой раздражение вступило схватку с желанием узнать, о чем этот недоумок болтает, притопнула:
– Говори или проваливай!
Шаддок ухмыльнулся. Как гокки[1], почуявший сытный ужин.
– Ей отрезали башку. Ее же собственным ведьмовским ножом. И знаешь, за что? За то, что спуталась с каким-то пришельцем и понесла от него. Поняла, нет? Она родила ребенка! От чужака! И это когда должна была верой и правдой защищать мою семью от других кланов! Лейрова потаскуха!
Слова мальчишки были достаточно просты, чтобы сознание Тэи без труда усвоило весь смысл. Усвоило – да, но поверило ли? Чтобы кто-нибудь из шаддоков посмел коснуться служительницы Межи? Подобное казалось не просто неслыханным. Невозможным! Как смерть амниторы из-за того, что она вдруг забыла, как летать.
Преисполнившись самого жгучего презрения, Тэя процедила:
– Ты лжешь!
Но парня это только развеселило.
– Если бы! Мне даже напрягаться не пришлось. Достаточно было подглядеть в нужный момент. – Он чуть подался вперед и заговорщицким тоном прибавил: – Ты представить себе не можешь, сколько там было кровищи!
Тэя сама не заметила, когда ее одолела крупная дрожь. Волнение, неверие, ужас слились в один ядовитый коктейль и теперь вытворяли с ее телом нечто невообразимое. Попав в кровь, он быстро разогнал ее едва ли не до состояния кипения, затмив сознание чистейшей пробы гневом. Тэя позволила себе отдаться во власть эмоционального наплыва и, будто бы подчиняясь некоему императиву, присела и подобрала с земли камень поувесистей и, пока он наблюдал за всем с любопытной отстраненностью, размахнувшись, ударила кланового сынка в висок.
Он заголосил так, что все ржихи в округе переполошились. Выпучил свои зенки и, схватившись за раненное место, отскочил насколько позволял скалистый выступ.
– Ты! Ты сумасшедшая ведьма! – Пока он орал, брызжа слюной и вращая глазами, кровь обильно сочилась сквозь пальцы, пятная священный утес сочными бордовыми каплями. – Да ты хоть знаешь, что с тобой за это сделают?!
Тэя, которую все еще трусило, будто в дичайшей лихорадке, отшвырнула камень и, не без труда проталкивая воздух в глотку, проговорила:
– Ты никому не скажешь. А если заикнешься, то я такое с тобой сделаю, что после этого даже отрезание головы покажется тебе развлечением на вечер!
Молодой шаддок, казалось, лишился дара речи. Несколько мгновений он смотрел на Тэю и гнев с потрясением, царившие на его угловатом лице, сменились растерянностью, а позже и осознанием. Вновь он заговорил лишь после того, как пришел к каким-то ему одному известным выводам:
– Ты такая же чокнутая, как и эта поганая Имра! Надеюсь, ты тоже скоро сдохнешь! Ты и все твои поганые сестры!
Развернулся на пятках и умчался в туман.
– Как звали твою мать?
Вопрос застал Ливня врасплох. Он дрогнул и, судя по тому, как вильнул ведомый им прыгун, едва не выпустил из рук штурвал.
– Что?
– Ты меня слышал.
Ливень помолчал, потратив несколько мгновений на выравнивание машины. Окружающий пейзаж не изменился, разве что переплетения некроплюща стали плотнее, а местами и вовсе скрывали небо над головой. Среди такой чащи отыскать достаточно места для прыгуна было нелегко, но Ливень справлялся. Как будто всю жизнь провел среди уникальных терикийских лесов.