Пахло дымом и сыростью. Запах жизни, но слабый, как у больного, который ещё дышит, но уже еле борется за жизнь.
Радогост сделал шаг в деревню — и почувствовал, как она узнала его.
Не люди. Земля. Дома. Погост за холмом.
Где-то хлопнула дверь.
Потом другая.
Из-за углов начали появляться лица. Не сразу — по частям. Сначала глаза, потом плечи, потом целые люди. Они смотрели молча. Никто не перекрестился. Никто не плюнул вслед. Это было хуже.
— Вернулся, — сказал кто-то, негромко, но так, чтобы услышали все. И по толпе, словно рябь по пруду, покаталась молва.
Радогост узнал голос. Староста.
Седой, сухой, с лицом, будто вытесанным из трухлявого пня.
— Не по своей воле, — ответил Радогост. —А если и по чей то воле, то уж явно не по доброй.
Староста вышел вперёд. За ним — ещё трое: женщина с перевязанными руками, молодой мужик с пустым взглядом и священник.
Радогост почувствовал, как внутри что-то сжалось. Невидимая колонна мурашек побежала по его спине.
Священник был чужой.
Не тот, что был здесь раньше.
Ряса висела на нём тяжело, словно одежда, взятая с мёртвого. На груди — крест, слишком чистый для этой земли.
— Это он? — спросил священник.
— Он, — ответил староста. — Межевик.
Священник посмотрел на Радогоста внимательно, без страха.
Так смотрят на инструмент, а не на человека.
— Говорят, ты видишь то, что не положено, — сказал он.
— Говорят, — кивнул Радогост. — А ещё говорят, что у вас дети без теней, а вполне возможно что и без душ.
По деревне прошёл шорох. Не слова — движение. Кто-то прикрыл дверь, кто-то, наоборот, распахнул, словно надеялся, что правда выйдет сама.
— Не твоё дело, — сказал староста.
— Моё, — ответил Радогост. — Раз вы меня позвали.
Староста помолчал. Потом махнул рукой.
— Покажите ему.
Из-за дома вывели детей. Троих.
Двое мальчишек и девочка лет пяти.
Они шли спокойно. Не цеплялись за матерей. Не оглядывались.
Их тени падали на землю — но жили своей жизнью. У одного тень тянулась в сторону, у другого дрожала, у девочки — вообще отсутствовала.
Радогост присел на корточки.
— Как тебя зовут? — спросил он девочку.
Она открыла рот.
Помолчала.
Закрыла.
— Ничего, — сказала женщина с перевязанными руками, резко. — Они… такие.
— С рождения? — спросил Радогост, не вставая.
— С рождения, — подтвердил староста. — Сначала один. Потом ещё. А теперь — каждый второй.
Радогост протянул руку, не касаясь, остановил ладонь в ладони от лица девочки.
Холод. Не мёртвый — пустой.
— В них никто не вошёл, — сказал он. — И никто не выйдет.
— Они живые, — сказала женщина. В голосе было больше злости, чем надежды.
— Тело — да, — ответил Радогост. — Остальное… выжидает.
Священник шагнул ближе.
— Это ересь, — сказал он спокойно. — Душа даётся богом. Не твоими Навями.
Радогост поднялся.
— Тогда почему они не спят? — спросил он. — Почему не плачут? Почему их имена не держатся?
Священник молчал.
В этот момент из-за дома выбежала собака. Чёрная, старая. Она рванулась к детям — и резко остановилась, заскулила, прижалась к земле.
— Видишь? — тихо сказал Радогост. — Даже зверь знает. Животных не обмануть, они своим естеством суют.
Наступила тишина. Та самая — деревенская, тяжёлая, когда каждый слышит своё дыхание и боится его.
— Ты проклят, — сказал староста наконец. — Мы это помним.
— А я помню, за что, — ответил Радогост.
Староста потупил взор.
Радогост повернулся к священнику.
— Кто у вас отпевает?
— Я, — ответил тот.
— Ночью тоже?
Священник замешкался. Всего на миг. Этого хватило.
— Тогда погост не спит, — сказал Радогост. — И Межа здесь толстая.
— Что ты хочешь? — резко спросил староста.
Радогост посмотрел на детей. Потом — на дома. Потом — туда, где за холмом начиналась земля мёртвых.
— Мне нужна ночь, — сказал он. — И погост.
— И?
— И чтобы мне не мешали. – Закончил Радогост.
Староста долго смотрел на него.
— Если после этого станет хуже…
— Тогда станет понятно что твои слова были правдивы! И я действительно проклят, — ответил Радогост.
Солнце окончательно село.
Тени вытянулись.
И одна из них — не принадлежала никому.
Погост, который не спит
На погост Радогост пошёл один.
Ему не предлагали провожатых — и это было правильно. Сюда не ходят толпой. Сюда вообще не ходят, если в этом нет необходимости. Тропа вилась между редких кустов, и земля под ногами становилась мягче с каждым шагом, словно он шёл не по поверхности, а по чьей-то памяти.