— Значит, ускоримся, — сказал он.
И где-то в глубине, там, где имён уже не хватало, Чёрный Род улыбнулся всеми ртами сразу.
Дети без тени
Дети сидели в холодных сенях, прижавшись друг к другу, будто тепло ещё можно было сберечь телами.
Их было пятеро.
Вчера — трое.
Радогост понял это сразу, ещё до слов. Пустота распознаётся быстрее счёта.
— Они не больны, — сказал он, опускаясь на лавку напротив. — И не прокляты.
— Тогда что с ними? — спросила женщина с перевязанными руками. Её звали Милана. Он вспомнил это — и отметил про себя, что память всё ещё держится, но с усилием, как старая дверь.
— Они не заполнены, — ответил он. — Как дом без жильца.
Дети смотрели на него внимательно, но без интереса. Не так смотрят на чужого — так смотрят на то, что должно случиться.
Мальчик слева — самый старший — внезапно наклонил голову.
— Ты пахнешь землёй, — сказал он.
В сенях стало тише.
— Я был там, — ответил Радогост честно.
— Мы тоже будем, — сказала девочка, не поднимая глаз. — Но раньше.
Милана всхлипнула и резко отвернулась.
— Они говорят это сами, — сказала она. — Никто им про это не говорил.
— Потому что это не сплетни, — сказал Радогост. — Это зов.
Он протянул руку и коснулся пола между детьми. Не их — пространства между ними. Холод отозвался сразу, как если бы он коснулся воды.
— Когда вы начали видеть тени иначе? — спросил он.
— Мы всегда так видели, — ответил мальчик. — У тебя тень неправильная.
Радогост опустил взгляд.
Его тень лежала у стены, но была тонкой, размытой, будто не решалась быть до конца. Он знал, что это значит. Обряд уже начал стирать его, не дожидаясь конца.
— Ты знаешь, кто хочет занять твоё место? — спросил он тихо.
Мальчик пожал плечами.
— Многие, — сказал он. — Они толкаются.
У Радогоста сжались пальцы.
— Они спорят?
— Нет, — ответила девочка. — Они ждут, кто первый устанет.
Снаружи раздались шаги. Тяжёлые. Решительные.
Священник вошёл без стука. За ним — староста и ещё двое мужиков. Лица у них были такими, какими становятся лица, когда решение уже принято, но ещё не названо.
— Хватит, — сказал священник. — Ты пугаешь детей.
— Я говорю с ними, — ответил Радогост. — В отличие от тебя.
Священник посмотрел на детей. Его взгляд скользнул по ним, не задерживаясь.
— Они — знак, — сказал он. — Испытание. Бог забирает лишнее.
— Бог здесь ни при чём, — сказал Радогост. — Они пока еще с нами, но это не на долго, если опустить руки. Это Род!
Староста вздрогнул.
— Не называй, — сказал он резко.
— Это ничего не изменит, он сам вас назвал, — ответил Радогост. — И продолжает звать зовом крови!
Мужики переглянулись.
— Мы не можем держать их здесь, — сказал староста. — Люди боятся.
— Люди всегда боятся того, что чуждо им и то что сложно объяснить, — сказал Радогост.
Священник шагнул ближе.
— Ты хочешь сказать, что их надо… — он запнулся, — …оставить?
Радогост медленно поднялся.
— Я хочу сказать, что вы уже знаете, вы приняли решение— сказал он. — И ждёте, пока кто-то другой скажет это вслух.
Тишина стала плотной, как тесто.
— Если мы этого не сделаем, — сказал староста, глядя в пол, — всё рухнет? Если мы не пожертвует их?
— Нет, — ответил Радогост. — Как раз таки если вы это сделаете — всё продолжится. Вот и разница.
Милана резко подняла голову.
— Ты хочешь сказать что, есть другой путь.
Радогост посмотрел на неё. Потом — на детей.
— Есть, — сказал он. — Но он, возможно, хуже для всех, но лучше для детей.
— Скажи, — потребовал священник.
— Мне придётся нарушить саму Межу, — сказал Радогост. — Не обряд. Не правило. Основание. Границу миров.
Староста медленно перекрестился.
— Это конец. Миры сплетутся меж собой.
— Это шанс, — ответил Радогост. — Который никто не хочет выбирать.
Мальчик вдруг встал. Он подошёл к Радогосту и встал совсем близко, так что их тени почти коснулись — но не совпали.
— Ты уйдёшь вместо нас? — спросил он.
Радогост не ответил сразу. Он вдруг понял, что не помнит, откуда у него этот страх — страх перед детскими вопросами. Он был всегда, но причина стёрлась.
— Я попробую, — сказал он наконец.
Мальчик кивнул, словно услышал подтверждение давно известного.
— Тогда торопись, — сказал он. — Они уже считают.
Священник сделал шаг назад.
— Ты не имеешь права, — сказал он глухо.
Радогост посмотрел на него — долго, внимательно.
— А вы имеете? — спросил он.