«Наконец-то», — подумал он, когда в коридоре раздался звонок.
— Ты обедал? — были первые слова Шуры, когда она вошла в открытую Егором дверь. — А то я принесла сосиски и свежий батон, — продолжала она, передавая сетку со свертками Егору и проходя в комнату.
— Я был в кафе, перекусил.
— Я мигом сварю, мы ведь сейчас идем к Богатенковым, — наклоняясь, снимая узконосые туфли и шевеля затекшими пальцами ног и затем надевая мягкие комнатные тапки и испытывая удовольствие от этого, продолжала говорить она. — Да, ты знаешь, у них горе: Николай в больнице, а сам Богатенков уехал к нему.
— Как в больнице? — переспросил Егор, для которого эта новость была неожиданной и ошеломляющей.
— Анастасия Михайловна, ты же знаешь, какая она дотошная и всегда все знает, так она мне, не успела я войти, все рассказала. Там, в деревне, где Николай живет, был пожар, горела изба, а под избой еще с гражданской были закопаны патроны. Никто, конечно, не знал, ну они и ахнули, — говорила Шура. — А в отделении рассказывают, что сын Богатенкова совершил мужественный поступок! Он же бросился в избу.
— Спасать кого-нибудь?
— Наверное, — подтвердила Шура.
На кухне, надев фартук и готовя на скорую руку ужин, она продолжала говорить о Богатенковых: о Даше, которая была теперь одна («Ведь это только подумать, каково ей», — твердила Шура), о самом подполковнике, который представлялся ей уже не просто душевным, мягким и чутким человеком, с которым всем легко работать («Я всегда говорила, да все у нас говорят, ты же знаешь, что он добрейший человек», — замечала она), но который нуждался, как ей казалось, теперь в душевной поддержке; потом снова возвращалась к Николаю («Такое несчастье, надо же», — повторяла она), к пожару, патронам, взрыву («Может быть, если бы не взрыв, он не лежал бы сейчас в больнице!») и опять начинала о Даше, о кладбище, о подполковнике. Она говорила так, будто все это было частью ее жизни, и она не мыслила себя без этих забот. Егор с удивлением смотрел на нее. То, что открылось ему сегодня на каменной гряде, он видел сейчас в Шуре. «Вот она, естественность жизни! — мысленно восклицал он, ничего, однако, не говоря ей о своем открытии. — Для нее все это просто, естественно и необходимо!» Так же, как духовный мир Егора всегда представлялся Шуре богаче, шире и интереснее, чем ее, и это привлекало и тянуло ее к Егору, так же, как она чувствовала, что она обогащалась, живя с ним и открывая его для себя, — так теперь он, слушая ее и вглядываясь в ее необыкновенно живое и привлекательное лицо, но замечая уже не эту, всегда поражавшую его красоту, а другую — красоту ее души, — испытывал то же чувство нежности, какое всегда испытывала к нему Шура. Им же самим разбуженные в ней силы теперь восхищали и привлекали его. «Какая она!» — мысленно про себя говорил он, вкладывая в эти слова новый для себя и еще более волновавший его смысл.
— Ты что сегодня все время рассматриваешь меня? — спросила Шура, оглядывая на себе подвязанный фартук.
— Я снова влюбляюсь в тебя.
— Вот как! Ты, значит, не любил?
— Ну что ты, Шурочка, конечно, любил.
В восьмом часу, счастливые своим счастьем, они направились к Даше.