— Что творится с Семкой? — спрашивали у меня ребята в перерыве.
— Не знаю, — сказал я. — Он второй раз в жизни стоит в воротах.
— Ему надо бить повыше, — сказал Зайцев. — Он маленький и высокие мячи не возьмет.
— Я подумал об этом, — кивнул я. И я представил, как мы забьем гол в ворота Семки, и мне стало жаль Семку и всех ребят. Почему так получается, что я делаю все шиворот-навыворот?! И сейчас вот играю против своих. Кошмар какой-то.
И вот второй тайм. Я прорываюсь по своему краю, навешиваю мяч на штрафную. Там его перехватывает Мишка и бьет в верхний угол. Семка кончиками пальцев достает до мяча, мяч ударяется в штангу, и защитники отбивают его подальше от своих ворот.
"Чуть-чуть выше, — думаю я, — и Семка не возьмет".
Я обвожу одного защитника, второго, бью, но мяч попадает в лицо Леньке Александрову, который бросается мне наперерез.
Болельщики хохочут. Ребята из моего бывшего класса свистят. Они думают, что я нарочно залепил по Ленькиной физиономии. А у меня случайно вышло. Я совсем не хотел, он сам налетел на мяч.
Ленька тоже решил, что я нарочно ударил его мячом по лицу. Я вижу, как он злится, и слышу его шепот:
— Подожди, Коробухин!
Я снова влетаю с мячом на штрафную и тут же шлепаюсь на землю и растягиваюсь во весь рост. Ленька подставил мне подножку. Болельщики свистят, шумят.
Физрук ставит мяч на 11-метровую отметку.
— Ты будешь бить? — тяжело дышит Зайцев.
— Лучше ты, — говорю я. — Он меня по ноге ударил.
Мишка разбегается, бьет, и Семка, конечно, пропускает мяч. Мишка бил в правую верхнюю девятку, а чудеса не могли долго продолжаться.
Ребята из моего бывшего класса рвутся к нашим воротам. Мы защищаемся отчаянно. Гремит финальный свисток. Ура! Победа!
Я вижу, как ребята из моего бывшего класса пожимают руку Семке, хлопают его по плечу. Но Семка уныло повесил голову и не смотрит никому в глаза.
— Ты здорово стоял, — говорю я ему, когда мы идем домой. — Просто потрясающе.
— Я должен был взять пенальти. — Семка хмурится.
— И Яшин иногда пропускает, — утешаю я своего друга.
— Я бы его взял, если бы ты бил, — упрямо твердит Семка.
— Может быть, — неуверенно отвечаю я.
— Точно взял бы, — оживляется Семка. — Я и правда знаю твои привычки.
— Слушай, — говорю я. — Приходи на чердак вечером. Поговорим.
— Приду, — обещает Семка.
— Только не расстраивайся, — говорю я, и Семка улыбается: ладно, мол, чего там…
В СЕРЕДИНЕ ДВАДЦАТОГО ВЕКА…
— Тебя все просто ненавидят. — Семка откинулся на спинку дивана и смотрит куда-то в сторону.
— Неужели все? — Я слегка улыбаюсь.
Семка поправляет себя:
— Не все, конечно. Я и Ира, мы всегда за тебя! И еще Новожилова. Что с ней произошло — непонятно. "Надо вернуть его к нам. Мы не сумели использовать его энергию!" — Семка показывает, как решительно Галка произносит эти слова.
Мы оба улыбаемся. Мы сидим снова на чердаке, там, где любим бывать всегда одни.
— А что тут непонятного? — говорю я. — Нет ничего непонятного. Просто она осознала свои ошибки.
— Особенно Ленька кипит. Ты чего ему смазал по физиономии?
— Я же не нарочно. Сам подлез под удар.
— Сильный матч был, — цокает Семка.
— Блеск, а не матч, — восхищаюсь я.
— Скоро лето, — мечтательно тянет Семка.
— Хорошее время, — подтягиваю я.
— Поныряем…
— Поплаваем…
— Позагораем… — облизывая губы, перечисляем мы все удовольствия, которые нас ждут.
Шум, голоса во дворе заставляют нас подняться и подойти к чердачному окну.
Во дворе собрались, кажется, все жильцы нашего дома. Но в какой они странной одежде. У майора — Ириного отца — на дюжих плечах не сходится старый китель без погон. Моя мама в рабочем халатике. Семкины родители в старых, потертых костюмах.
В центре всей этой живописной группы "погорельцев" выделяется высокая худая женщина в цветастом платье. Она энергично размахивает руками, во всей ее фигуре решительность. Она сейчас похожа на полководца, ведущего войска в бой. Все почтительно слушают ее и согласно кивают головами. Это Ирина мама, наш домком.
— Вспомнил, — шлепает себя по лбу Семка. — Сегодня субботник. Забор будем ставить.
— Зачем? — удивляюсь я.
— Чтобы отгородиться от соседних домов, — объясняет Семка. — А то, понимаешь, устроили у нас проходной двор. — Семка уже говорит не своими словами, а словами своего папы.