— Извините, перебью, — сказал Конгрив восхищенно. — Сейчас вы можете описать нам их приметы?
— Конечно, у меня даже есть наброски. В любом случае, я ни черта не добился от этого начальника. Он, как и все, был в кармане у Эскобара.
— Можно посмотреть эти наброски? — попросил Конгрив.
— Пожалуйста, — сказал Уизерспун, доставая из папки потрепанные листы бумаги.
— И на этом все закончилось? — спросил Конгрив, изучая грубые карикатуры.
— Не совсем, — ответил Уизерспун. Он встал с кресла и посмотрел на залитые солнцем ветви калузы. Пустой рукав его рубашки колыхал ветер.
— В последний вечер, после того, как я встретился с начальником полиции, начиненный ста килограммами тротила автомобиль взорвался прямо у отеля, в котором я остановился. Весь фронтон здания вывалился наружу, шесть человек при этом погибло. Среди них — молодая мать с двумя младенцами. Она как раз входила в отель, когда произошел взрыв. А я потерял правую руку.
— Вашей вины в этом не было, мистер Уизерспун, — утешил Конгрив старика, положив руку на его костлявое плечо.
— Не было ли? — сказал в ответ Уизерспун.
30
Хок заглушил двигатель мотоцикла и неохотно слез с него. Он любил заводить свой старый «Нортон Коммандо» и рад был любому поводу. Вчера днем, когда он уехал от Вики, у него был всего час, чтобы рассмотреть свое новое жилище. Попав в чудесную спальню в небесно-голубых тонах, он лишь успел позвонить в Нью-Йорк художнице по интерьеру Ли Кони, поблагодарить ее за прекрасную работу, потом прыгнул под душ, надел смокинг, сел на свой «Нортон» и помчался в джорджтаунский клуб.
— Привет, Пелхэм, старина, — проговорил Хок, поднимаясь по каменным ступеням и улыбаясь дворецкому. — Рад видеть тебя среди живущих.
— Как сказал Альфред Теннисон в своем стихотворении «Ручей», «я продолжаюсь вечно», милорд, — заметил пожилой слуга, слегка поклонившись.
Пелхэму Гренвиллю, должно быть, было около ста лет. До сих пор у него была густая седая шевелюра, величественный нос и блестящие голубые глаза. Он носил безупречно белые перчатки, однобортный пиджак, полосатые брюки и белый галстук, туго затянутый на шее.
Большую часть жизни он провел работая у разных представителей династии Хоков. Хотя по профессии он был дворецким, его давно уже перестали считать слугой. Он был членом семьи. Он был Пелхэмом, стариной Пелхэмом, который поддерживал в идеальном состоянии жилище Хоков. И пока наследники не уезжали на учебу в Итон или Хэрроу, а потом и в Дартмут, он был их воспитателем.
Пелхэм настаивал на своем участии в контроле за реставрационными работами и обустройстве дома.
Хок не посмел ему в этом отказать. Так как сам Хок уехал по делам, а в доме на площади Бельграв никого не осталось — ну разве что старая тетушка или кузина могла иногда зайти попить чаю, то Пелхэм имел полное право находиться здесь. Кроме того, Алексу нравилось общество Гренвилля.
Хок строго посмотрел на Пелхэма.
— Чтобы никаких поклонов и расшаркиваний. Это Америка, Пелхэм, страна свободы, равенства и братства.
— Как же это? — шмыгнул носом Пелхэм. — Я служу уже восемьдесят лет. Мне просто не обойтись без своих навыков. О, святые небеса! Посмотрите на себя, милорд, вы весь в крови!
— Должно быть, измазался, пока ужинал, — улыбнулся Хок. — Я успею быстренько помыться?
— Только если очень быстро, — сказал Пелхэм. — Мадам только что звонила. Она уже в пути.
— Неужели уже так чертовски поздно? — ужаснулся Хок, посмотрев на свои разбитые часы. Он не мог оторваться от Вики и совсем забыл о времени.
— Я пытался дозвониться вам на мобильный, но, как обычно, он был выключен.
— Ну, к сожалению, да. Может быть, ты предложишь пока Конч чашку чая и извинишься за меня? Мне надо хорошенько оттереться и надеть что-нибудь свежее.
— Верно, сэр. Ваша внешность сейчас оставляет желать лучшего. Можно сказать, она даже пугающая. Я возьму на себя смелость достать один из ваших любимых серых охотничьих костюмов, — сказал дворецкий. — И еще, думаю, вам понадобится галстук? Фуляровый вполне подойдет. Ведь ваш гость — лицо довольно…
Но Хок уже пробежал половину мраморной лестницы, перепрыгивая за один шаг по три ступени.