Айза покраснела и не согласилась.
– Я лично, – продолжала миссис Манреза, – откровенно говоря, двух слов связать не могу. Даже не понимаю – такое трепло, язык без костей, а возьмусь за перо… – Она скорчила рожицу, сложила пальцы так, будто держит перо. Но перо, которое она держала так на маленьком столике, абсолютно отказывалось ее слушаться. – А почерк у меня! Буквы сикось-накось, большущие, безобразные… – Она снова скорчила рожицу и отбросила невидимое перо.
Очень точным движением Уильям Додж водворил злополучную чашку на блюдце.
– А вот он – наоборот, – сказала миссис Манреза, будто в точности его жеста усмотрела доказательство тому, как мастерски он владеет пером, – дивно пишет. Каждая буковка – просто конфетка.
И снова все на него посмотрели. Он тут же спрятал руки в карманы.
Изабелла догадалась, какое слово Джайлз не мог выговорить. Да, и что с того, что Додж – ну, это слово? Зачем нам судить друг друга? Разве мы знаем друг друга? Не здесь, не сейчас. Но позже когда-нибудь этот туман и бурьян, эти тучи тоски и ненастья… – она ловила рифму, рифма убегала, ах, все равно – но позже когда-нибудь просияет солнце и все озарит.
Она вздрогнула. Опять этот хохот.
– Я их, кажется, слышу, – она сказала, – видно, они готовятся. Наряжаются там в кустах.
Мисс Ла Троб ходила взад-вперед среди потупленных берез. Одна рука сунута глубоко в карман, в другой – листок бумаги. Она в него заглядывала и вышагивала взад-вперед. Так капитан корабля мерит шагами палубу. Нежно-плакучие березы в черных браслетах по серебристой коре строем застыли на носу и на корме корабля.
Ясно будет или дождь? Выглянуло солнце, и, заслонив ладонью глаза, как это сделал бы капитан корабля на своем капитанском мостике, она решила рискнуть и устроить представленье под открытым небом. Прочь сомненья! Весь реквизит, она приказала, тащить из Сарая в кусты. Что и было исполнено. И артисты, покуда она шагала так взад-вперед – всю ответственность взяв на себя и всецело положившись на ясную погоду, – переодевались среди куманики. Откуда и шел этот смех.
Реквизит валялся в траве. Картонные короны, мечи из спрессованной фольги, тюрбаны – они же кухонные полотенца – по шесть пенсов штука – лежали в траве или были развешаны по кустам. Ручьи багреца и лиловости струились по тени, дрожал на солнце серебряный блеск. Костюмы приманивали бабочек. От багреца и лиловости шло тепло, шла сладость. Адмиралы жадно вбирали роскошь кухонных полотенец. Капустницы пили прохладу фольги. Порхая, ощупывая, возвращаясь, дегустировали цвета.
Мисс Ла Троб перестала шагать и окинула место действия взором. «Это можно использовать…» – бормотнула она. Ибо за пьесой, которую она только что написала, вечно маячила новая пьеса. Ладонью защищая глаза, она посмотрела. Кружили бабочки, свет дрожал, прыгали дети, матери хохотали… «Нет, не выйдет», – пробормотала она и снова стала шагать.
Командирша – они ее звали за глаза, как миссис Суизин была у них Старый Пушок. Голос грубый, сама топором деланная, лодыжки опухли, грубые башмаки; то одно решит, то другое, гаркает, как из бочки, – все это им «во как надоело». Кому это понравится, чтоб тебя туда-сюда гоняли? Но вместе они к ней тянулись. Кто-то должен командовать. И есть на кого вину свалить. А вдруг дождик польет?
– Мисс Ла Троб! – вот, уже кричат. – А с этим-то что делать?
Она остановилась. Дэвид и Айрис – каждый одной рукой схватился за граммофон. Его следовало спрятать, но поближе к зрителям, чтобы слышно. Как! Разве не было указаний? Где увитые листвой плетни? Доставить. Мистер Стретфилд обещал обеспечить. Где мистер Стретфилд? На горизонте не наблюдалось никакой духовной особы. Может, он в Сарае? «Томми, гони за ним, живо!» – «Томми в первой сцене выступает!» – «Ну так Берил…» Матери спорили. Одну девочку взяли, другую – нет. Чем светлые волосы лучше темных? Миссис Эбьюри вообще не велела своей Фанни выступать – из-за крапивницы. В деревне ходило для этой крапивницы другое, название.
Дом миссис Болл не назвать приличным. В войну миссис Болл с другим жила, пока муж торчал в окопах. Мисс Ла Троб все знала, конечно, но ни во что не желала вникать. Она плюхнулась в эту тонкую сеть, как огромный камень падает в пруд с кувшинками. И рвет ряску. Только корни в глубине, под водой, составляли для нее интерес. Тщеславие, например, – надо только умело на нем сыграть. Парням подай главные роли, девушкам подай красивые платья. А надо ужать расходы. Десять фунтов – предел. Но это попранье приличий! Опутанные приличиями, они не видят, как видит она, что намотанное на голову кухонное полотенце под открытым небом гораздо шикарней смотрится, чем настоящий шелк. Вот они и склочничают, ее дело сторона. И в ожидании мистера Стретфилда она вышагивала среди берез.