Нас разбросало, рыдала музыка, нас разбросало. Джайлз стоял, как забивная свая, в отливе толпы.
– Пойти? – Он отпихнул свой стул. – Куда? За кем? – Легкой теннисной туфлей ударился о деревяшку. – Некуда. Никуда. – Он стоял как вкопанный.
Коббет из Коббс-корнера стоял одиноко под лиственницей, бормоча:
– И что было у ней на уме, а? И куда она метила, а? И зачем было старину такую откапывать и так их разряжать, и чтоб они все перли, перли на эту лиственницу?
Нас разбросало, жалобилась музыка, нас разбросало. Коббет повернулся и медленно побрел вслед уходившей компании.
Люси меж тем, вытягивая из-под кресла сумочку, щебетала брату:
– Барт, дружочек, идем… А помнишь, когда маленькие были, в какую это мы игру играли в детской?
Он помнил. В индейцев – такая игра: воинский вызов – бумажку – наворачивают на окатыш, протыкают тростинкой.
– Но для нас с тобой, моя милая Синди, – он подобрал свою шляпу, – игра окончена. – Шум, гам, треск, блеск и тамтамы – он разумел. Он ей подал руку. И они прошествовали вослед остальным. И мистер Пейдж, репортер, отметил: «Миссис Суизин, мистер Б. Оливер», затем, оглядевшись, добавил: «Леди Хазлип из Хазлип-Мэнор», о благородной леди в каталке, которую, замыкая шествие, толкал лакей.
Под прощальный стон спрятанного в кустах граммофона зрители расходились. Нас разбросало, он сетовал, нас разбросало.
Мисс Ла Троб вышла из-за укрытия. Растекались, струились по траве, по гравию собранные вместе ее волей – пока еще – зрители. Пусть недолго, пусть двадцать минут, но они ведь смотрели на то, что она им показывала? Сказаться, разделить свое видение – освободиться от муки… хоть на миг… хоть на миг. Но музыка оборвалась на последнем – нас. Она услышала, как ветер шуршит в ветвях. Увидела, как стоит Джайлз Оливер, ко всем спиной. И Коббет из Коббс-корнера – туда же. Этим она ничего не сумела сказать. Провал, опять провал, о черт! Как всегда. Сказаться не удалось. Виденье подкачало. И, повернувшись, она шагнула к актерам, переодевавшимся в лощине, где на серебряных бумажных рапирах пировали капустницы, где кухонные полотенца желтыми лужами растекались по тени.
Коббет вынул из кармана часы. До семи еще три часа, он прикинул, потом цветы поливать. Он повернул – за всеми.
Джайлз, сложив свой шезлонг, тоже повернул, но в другую сторону. Пошел по полю, срезав путь к Сараю. В засуху тропа твердая, как кирпич. В засуху тропа усеяна камешками. Он лягнул желтый камень, остроконечный, будто дикарь его навострил для стрелы. Варварский камень, доисторический камень. Детская игра такая – камешек катить. Правила он не забыл. По правилам этой игры камешек, определенный, один и тот же, положено докатить до цели. До калитки, скажем, или до дерева. И он стал играть сам с собой. Цель – калитка, докатить, когда до десяти досчитаю. Первый удар – миссис Манреза (похоть). Второй – Додж (омерзение). Третий – я сам (трус). И четвертый, пятый, шестой – то же самое, то же, то же, то же.
На счете десять он успел к калитке. Там, в траве, свернувшись оливково-зеленым кольцом, лежала змея. Дохлая? Нет, удушенная застрявшей в пасти жабой. Змея никак не могла сглотнуть, жаба никак не могла подохнуть. Судорога сжала ребра, сочилась кровь. Роды наоборот – мерзкая пародия. И – он поднял ногу и на них наступил. Хрустнуло, осклизло. Белый холст теннисных туфель – липкий, в кровавом крапе. Но это поступок. И ему полегчало. И в кровью крапленных туфлях он зашагал к Сараю.
Сарай, благородный Сарай, Сарай, построенный семьсот лет назад и кому-то навевавший мысль о греческом храме, кому-то о Средневековье, большинству же – о прошлом и едва ли кому-то о настоящем, Сарай был пуст.
Большие ворота были распахнуты. Пыльный луч желтым стягом косо свешивался с крыши донизу. С балок никли гирлянды бумажных роз, оставшихся с коронации. Длинный стол – чайник, тарелки, чашки, пироги, хлеб с маслом – притянулся в одном углу. Сарай был пуст. Мыши шныряли от норки к норке, или они стояли столбиком, что-то грызли. Ласточек занимала забившаяся между балок солома. Несчетные жучки-паучки въедались в сухое дерево. Приблудная сука приспособила темный, уставленный мешками закут для своих кутят. Глаза, глаза, глаза, расширенные, суженные, одни привычные к свету, другие привычные к тьме, глянули под разными углами, из разных углов. И – тишина, только хруст, шелест, шорох. То и дело натекала в Сарай струйка сладости, сочное веяние. Муха пристроилась к пирогу и бурила его золотистую гору своим коротеньким буром. И роскошествовала капустница, принимая солнечную ванну на золотистой тарелке.