Но миссис Сэндс приближалась. Протискивалась в толпе. Вот – за угол завернула. Увидела, значит, большие распахнутые ворота. Но бабочек, она их в упор не видит, мыши – просто черные катушки в кухонных шкафах, бабочек загребают ладонью и вышвыривают за окно. Суки свидетельствуют исключительно о халатности девчонок-уборщиц. Случись тут кошка – о, ту бы миссис Сэндс заметила: только кошка, голодная кошка с лишайной проплешиной на боку могла отворить шлюзы ее бездетного сердца. Но не было кошки.
Сарай был пуст. И, запыхавшись, торопясь занять свое место возле чайника, пока компания не собралась, миссис Сэндс вбежала в Сарай. И вспорхнула капустница, и муха вспорхнула.
За ней поспешали помощники – Дэвид, Айрин, Джон, Луис. Кипела вода. Клубился пар. Нарезали пирог. С балки на балку перелетали ласточки. Компания собиралась.
– Милый старый Сарай… – Миссис Манреза замерла на пороге. Ей ли проталкиваться через пейзан? Нет, ей положено дух затаить от красоты Сарая, отойти в сторонку, смотреть и смотреть, и пусть себе другие проходят.
– У нас тоже такой в Лейтоме, копия буквально, – миссис Паркер остановилась из тех же резонов. – Ну разве что, – она прибавила, – чуть-чуть поменьше.
Деревенские останавливались. Потом, с оглядкой, входили.
– А уж украшения… – Миссис Манреза поискала глазами, кого бы за них похвалить.
Стояла, улыбалась, ждала. И вошла старая миссис Суизин. И тоже глянула вверх, но не на украшения, нет. Оказывается, на ласточек.
– Каждый год прилетают, – она сказала, – одни и те же птички.
Миссис Манреза снисходительно улыбнулась над бзиком старушки. Маловероятно, решила она, что птички одни и те же.
– Гирлянды, я полагаю, остались от коронации, – сказала миссис Паркер. – Мы свои тоже оставили. Такой павильон в приходе отгрохали.
Миссис Манреза хмыкнула. Вспомнила. Анекдот на кончике языка вертелся. Как в честь того же события открывают общественный сортир, и мэр… Рассказать? Нет, нельзя. Чересчур у старухи, озирающей ласточек, благородный вид. «Бла-а-родный» – миссис Манреза скособочила слово, дабы не уронить свой собственный образ – «дитя природы». Уж какая есть, да-с, уж какая есть. Ничего, со старческим бла-ародством мы сладим, да-с, как и с юной шутливостью. Но где же прелестный Джайлз? Что-то его не видно, и Билла тоже. Пейзане все толклись у порога. Ждали, когда кто-нибудь вбросит мяч в игру.
– Ах, до смерти чаю хочется! – возгласила она своим голосом для публичных оказий и шагнула вперед. Завладела тяжелой фарфоровой кружкой. Миссис Сэндс, оказывая, естественно, все свое почтение гостье из благородных, мигом ей налила чаю. Дэвид подал пирог. И пришлось ей первой пить, первой откусывать от пирога. Пейзане все толклись у порога. «Чушь сплошная, все эти разговорчики насчет демократии», – решила миссис Манреза. То же подумала и миссис Паркер и тоже схватила кружку. На них смотрели. Они вели, остальные последовали их примеру.
– Какой дивный чай! – раздавалось вокруг, хоть чай был кошмарный, и если с чем и сравним, то с тщательно прокипяченной ржавчиной, а пирог не пропекся. Но общественный долг превыше всего.
– Они каждый год прилетают, – повторяла миссис Суизин, оставляя без внимания тот факт, что говорит в пустоту. Как прилетали, она полагала, еще когда Сарай был болотом.
Сарай заполнялся. Поднимались пары. Стучали кружки, жужжали голоса. Айза протискивалась к столу.
– Нас разбросало, – пробубнила она. И протянула под струю свою кружку. Приняла кружку. – Бежать, бежать, – она бубнила, – сквозь этот строй, – она сиротливо озиралась, – бежать скорее той тропой, что мимо дуба, мимо ивы выводит на поток счастливый, куда когда-то прачки сын… – положила сахар, два кусочка, – бросил булавку. Говорят, коня получил. Ну а я – какое бы мне задумать желание, бросая булавку в счастливый поток? – Она озиралась. Что-то его не видно, человека в сером, помещика, вообще никого знакомых. – Чтоб воды покрыли меня, – она прибавила, – воды того потока.
Стук фарфора и гул голосов глушили ее бормотание. «Сахару?», «Чуть-чуть молока?», «Мне без молока и без сахару, я всегда так пью», «Не слишком крепко? Давайте подбавим воды».
– Вот ведь что бы я загадала, – вспомнила Айза, – бросая свою булавку. Воды. Воды…
– Надо признать, – жужжал голос рядом, – король с королевой молодцом. Говорят, собрались в Индию. Она изумительно выглядит. А у него волосы, один мой знакомый рассказывал…
– Туда, – звенело в голове у Айзы, – и мертвый лист падет, когда падет листва, – на воду. И что с того, что больше не увидеть мне ни дуба, ни березы? И не услышать, как дрозд поет на ветке, не увидеть, как желтый дятел, по волнам воздуха плывя, то вдруг нырнет, то вынырнет опять?