Зрители пробирались к своим местам. Кто-то сел, кто-то еще постоял, любуясь видом. Сцена оставалась пустой, актеры переодевались в кустах. Зрители уже ерзали, вертелись, переговаривались. Обрывки и клочья долетали до мисс Ла Троб, которая с рукописью в руках стояла у березы.
– Они там не готовы еще… Я слышу, смеются… – Такой шел у них разговор. – Наряжаются там. Великое дело – костюм. Полегчало, да? Солнце вроде не так печет… Одна радость от этой войны – дни стали длиннее… Да, так на чем мы остановились? Не помните? На елизаветинцах… Может, она и до наших дней доберется, если кое-что выпустит… Как по-вашему, – люди меняются? Моды – само собой, это понятно, а вот мы сами? Я недавно шкаф разбирала, старый папин цилиндр нашла… Нет, но мы сами – меняемся? Вот вопрос.
– А, да ну их, политиков. У меня один знакомый в России был. Так он говорит… А у меня дочка только что из Рима, так она говорит, простые люди, в кафе, ненавидят диктаторов… Ах, кто одно говорит, кто совсем другое…
– А вы видели в газетах – эту историю про собаку? И вы поверите, что есть суки, у которых не бывает щенков?.. А королева Мэри и герцог Виндзорский на южном берегу?.. И вы еще верите газетам?.. Да я лучше спрошу у мясника, у зеленщика спрошу… Ой, мистер Стретфилд охапку тащит… Хороший священник, я вам доложу, работает больше, а денег получает меньше иных прочих… Вся беда от этих жен…
– А евреи? Эти беженцы… Эти евреи… Те, кому, как вот нам с вами, пришлось хлебнуть… А-а, вечно одно и то же… Моей маме за восемьдесят, так она еще помнит… Да-да, и читает без очков… Да что вы! Да неужели? Но ведь говорят, что после восьмидесяти… Ой, идут… Нет-нет, я так, я ничего… Я бы штрафовала, кто мусор оставляет, но тогда, мой муж говорит, кто штрафы будет собирать?.. A-а, вон она, мисс Ла Троб, за березой стоит…
Там, за березой, мисс Ла Троб скрежетала зубами. Терзала рукопись. Артисты мешкали. Того гляди – публика сорвется с поводка, рассыплется на обрывки и клочья.
– Музыка! – Она подала знак. – Музыка!
– А почему говорят, – интересовался кто-то, – «дама с мухами в носу»? Откуда это пошло?
Повелительно опустилась рука мисс Ла Троб.
– Музыка! Музыка!
И граммофон завел до-ре-ми, до-ре-ми, до-ре-ми.
Где король? На троне
Пишет манифест.
Королева в спальне
Хлеб с вареньем ест…
Мисс Ла Троб смотрела, как старая детская песенка баюкает их. Мирно, уютно сложились руки, опустели и разгладились лица. Она подала знак. И наконец-то, насилу управившись с капризным головным убором, Мейбл Хопкинс вышагнула из кустов и заняла место на возвышении перед публикой.
Глаза жадно ели ее – так рыба всплывает на хлебный мякиш. Кто это? Что собой олицетворяет? Красивая – очень даже. Щеки напудрены, но сквозь пудру нежно сияет румянец. Серое атласное платье (постельное покрывало), падая каменными складками, ей сообщает торжественность статуи. В одной руке держит скипетр, в другой маленький мячик державы. Англия, что ли? Или королева Анна? Кто это? Сначала она очень тихо заговорила, только они и расслышали, что
…разум в стороне.
Старый Бартоломью захлопал в ладоши.
– Внимание! Внимание! – Он крикнул. – Браво! Браво!
Таким образом поощренный, Разум возвысил голос.
Время, опершись на косу, стоит и смотрит. Торговля между тем из рога изобилья свою ссыпает золотую дань. На дальних копях дикари потеют, глина нам дарит расписной кувшин. По моему хотенью воин свой щит слагает, язычник оставляет свой алтарь, дымящийся от крови жертвы нечестивой.
Роза и фиалка сплетаются в один венок. Беспечный путник отныне может змеи смертельного укуса не страшиться. И в шлеме боевом свивают улей пчелы.
Она умолкла. Сзади, под деревьями – гуськом ходили взад-вперед, взад-вперед деревенские.
Мы тропы пролагаем, в долине строим дом, —
они пели, но ветер сносил слова.
Под сенью реющих моих одежд, – она распростерла руки, – изящные искусства процветают. Музыка для меня бессмертную гармонию струит. По моему хотенью скряга нетронутой кубышку отставляет, мать мирно смотрит, как резвятся дети… резвятся дети…