Он говорил (без слов):
– Я дико несчастен.
– Я тоже, – вторил Додж.
– И я, – думала Айза.
Всех их поймали и сунули в клетку, заточили, обязали смотреть эту пьесу. На сцене ничего решительно не происходило. Жужжанье в кустах сводило с ума.
– Вперед, ослик, – пробубнила Айза, – иди… через пустыню… неси свою ношу…
Она почувствовала взгляд Доджа на своих шепчущих губах. Вечно чьи-то холодные глаза ползут по тебе, как зимняя трупная муха! Она их стряхнула.
– И чего они тянут! – выпалила раздраженно.
– «Снова антракт», – прочитал Додж, поглядев в программку.
– А что потом? – спросила Люси.
– «Наше время. Мы сами». – Он прочитал.
– Дай бы бог, чтоб на этом кончилось, – буркнул Джайлз хрипло.
– Вот. А теперь вы себя ведете бякой, – укорила миссис Манреза своего маленького мальчика, своего сурового героя.
Никто не шелохнулся. Сидели, смотрели на пустую сцену, на коров, луга, на пейзаж, и жужжало, жужжало в кустах.
– А какова цель, – Бартоломью вдруг поднялся, – этого мероприятия?
– «Вырученные деньги, – прочитала Айза по слепой машинописи у себя на коленях, – поступят в фонд средств для проведения электричества в церкви».
– Все наши деревенские празднества, – фыркнул мистер Оливер, повернувшись к миссис Манрезе, – кончаются просьбой о деньгах.
– Ну конечно, конечно, – она бормотнула, не одобряя его суровости, и звякнула монетами в бисерной сумочке.
Ничто в Англии не делается задаром, – продолжал старик. Миссис Манреза была не согласна. Может, относительно викторианцев оно и верно, но к нам ведь никак не относится? – Она что, действительно верит в наше бескорыстие? – пытал мистер Оливер.
– Ах, вы моего мужа не знаете! – набычась, вскричало дитя природы.
Поразительная женщина! Можете не сомневаться – прокукует кукушкой, когда час пробьет, замрет, как старая лошадь, когда брякнет звоночек конки. Мистер Оливер ничего не ответил. Миссис Манреза вынула зеркальце и принялась за свое лицо.
Все нервничали. Сколько еще тут торчать? Это жужжанье в кустах. Надсадные взвизги автомобильных рожков с проезжего тракта. И свист деревьев. Да кто мы такие, собственно? Неизвестно. Не викторианцы, нет, и вообще неизвестно кто. Будто, пустые, висим в пустоте, в лимбе. Ж-ж-ж, – жужжало в кустах.
Айза дергалась, смотрела налево, направо через плечо.
Шалтай-болтай сидел на стене, —
бубнила она себе под нос. —
Шли страус и орел,
И с ними повар шел.
Кого из вас – спросил он, —
Скорей подать на стол?
Скорей сюда, красотки,
Скорее, господа,
Готовы сковородки,
Давно кипит вода,
Какое, ах, какое
Я вам подам жаркое!
Долго она еще их собирается тут томить? «Наше время. Мы сами». Это они прочитали в программке. Прочитали и дальше: «Вырученные деньги поступят в фонд средств для проведения электричества в церкви». И где она, эта церковь? Ах, вон там. Шпиль виден из-за деревьев.
«Мы сами». Каждый опять уткнулся в программку. Но что она про нас знает? Про елизаветинцев – да, про викторианцев – пожалуй, но про нас, нас самих, как мы тут сидим, сейчас, в июньский день 1939 года? – просто смешно. «Я» на этой сцене – нет, невообразимо. Другой кто-нибудь, ну, почему бы нет… Коббет из Коббс-корнер, майор, старый Бартоломью, миссис Суизин – эти куда ни шло. Но меня ей не раскусить, нет. Зрители нервничали. Смех летел из-за кустов. И ничего решительно не происходило на сцене.
– И чего она нас тут мурыжит? – возвысил недовольный голос полковник Мэйхью. – Раз время нынешнее, кажется, незачем и переодеваться.
Миссис Мэйхью с ним согласилась. Если, конечно, она не планирует на закуску большой парад. Армия, флот, Юнион Джек, а за ними за всеми – лично миссис Мэйхью так бы распорядилась, будь она режиссером, – за ними за всеми – Церковь. Из картона. Одно окно на восток, и так ярко-ярко освещено, как символ всего, всего… ну, тут еще со временем можно обдумать.
– Вон она там, за березой! – Она шепнула, кивая на мисс Ла Троб.
Мисс Ла Троб там стояла, упершись взглядом в рукопись. «После Викт. – было намечено в рукописи, – попроб. 10 мин. наст. врем. Ласточ., коровы и проч.» Она хотела их, можно сказать, как душем обдать реальностью текущего часа. Но опыт, кажется, не удался. «Реальность им не по зубам, – она бормотала. – А-а-ах, да ну их всех к черту!» Разве влезешь в их шкуру! Разве на публику угодишь! О-о, написать бы пьесу без публики, настоящую пьесу! Но зрители – вот они, тут сидят. И с каждой минутой расслабляют поводок. Номер не прошел. Опыт не удался. Сейчас бы сюда задник, повесить между березами, выгородить коров, ласточек, настоящее время! Но задника нет у нее. И музыку она отменила. Царапая ногтями кору, она костерила публику. Ужас, ужас. Кровь будто капает из башмаков. Смерть, смерть, смерть, помечала она у себя на полях рассудка, когда подвела мечта. Она стояла, смотрела на публику, не в силах рукой шевельнуть.