Все уходили, все удалялись, все ушли, а он остался, и огонь выгорел дотла, только зола, зола, и нет жара, и нет жара в полене. Какое слово передаст сердечный перепад, кровоизлияние в сосудах, когда Манреза, уплывая в сопровожденье Джайлза, прелестнейшая женщина, пир чувств, вспорола старое чучело, и опилки ливнем хлынули из его сердца?
Старик издал горлом какой-то странный звук и двинулся направо. Поковыляем, поплетемся – кончен бал. Он брел между берез, один. Вот тут, на этом самом месте утром – расстроил малыша. Выскочил с этой газетой, малыш заплакал.
Внизу, в лощине, у пруда с кувшинками, переодевались актеры. Он их видел сквозь растрепанную куманику. В штанах, жилетках; рассупонивались, застегивались; на четвереньках; пихали вещи в дешевенькие ранцы; серебряные мечи, рубины, бакенбарды валялись по траве. Мисс Ла Троб в пиджаке и юбке, чересчур короткой при таких-то ногах бутылками – укрощала всхлест кринолина на ветру. Следует уважать условности. И он остановился у пруда. Вода была матовая над грязью.
Тут сзади подошла Люси, спросила:
– Может быть, надо ее поблагодарить? – И легонько его потрепала по плечу.
Какой нечуткой сделала ее эта религия! Запах ладана отшибает чутье, дым застит сердце. Витая в облаках, она не видит, какая драка идет в грязи. После того как викарий угробил эту Ла Троб своим докладом, как ее мяли и рвали по живому артисты…
– Ей наша благодарность не нужна, Люси, – сказал он хрипло. – Все, что ей нужно, как вот карпу этому… – Что-то плеснуло в воде. – …темнота и тина, виски с содовой и паб, и брань, которая, как вот личинки, уходит в воду. – Это уж артистов надо благодарить, не автора, – он сказал, – да и нас, зрителей.
Он глянул через плечо. Леди, исконную, доисторическую леди, в коляске увозил лакей. Провез под аркой. Теперь лужок пуст. Крыша плывет навстречу. Гребя трубами по вечерней сини. Снова он здесь – дом; дом, который отменили. Какое счастье, что все это кончилось к чертовой матери – вся эта суетня и толкотня, все эти перстни и румяна. Он нагнулся, поднял роняющий лепестки пион. И снова – одиночество. И здравый смысл, газета в круге лампы… Но где моя собака? В конуре, на цепи? На висках у него вздулись и задрожали жилки. Он свистнул. И, освобожденный Кэндишем, через лужок, с пеной в ноздрях, примчался его Зораб.
Люси смотрела и смотрела на пруд с кувшинками. «Все-все ушли, – она бормотала, – за ту листву». Рыба попряталась, вспугнутая колыханьем теней. Люси смотрела на воду. Рассеянно поглаживала крестик. Глаза блуждали по воде, выискивали рыбу. Кувшинки смыкались: белые, красные, каждая на своем лиственном блюде. Вверху струился воздух, внизу вода. И, стоя между двух этих текучестей, она поглаживала крестик. Вера требовала долгого стоянья на коленях ранней ранью. И часто взгляд, разгулявшись, ее смущал соблазном: вот тень, вот луч. Тот зубчатый листик фасоном напоминает Европу. Их здесь такая бездна. Она забегала глазами поверху, давая названья листьям – Индия, Африка, Америка. Острова покоя, лоснистые, густые.
– Барт… – Она с ним заговорила. Хотела спросить насчет стрекоз… может эта синяя прелесть где-нибудь осесть, если ее прогнать оттуда, потом оттуда? Но он же в дом ушел.
Вот в воде кто-то вспыхнул плавниками. Любимый карасик. А вот и золотистый язь. Потом блеснуло серебро – великий карп собственной персоной, а он так редко подплывает к поверхности. Скользят, среди водорослей, серебряные, красные, золотые, в крапинку, в полосочку, в яблоках.
– Мы сами, – она пробормотала. И, зачерпнув проблеск веры из серых вод, с надеждой, не слишком полагаясь на разум, провожала взглядом рыбок, красных, серебряных, в крапинку, в полосочку и в яблоках, и как-то такое прозревала – красоту, силу и славу в нас самих.
У рыб есть вера, она считала. Они нам доверяют, потому что мы их никогда не станем удить. Брат ей на это отвечал: «Им просто кушать хочется». – «Но они такие красивые!» – Она возмущалась. «Всё это нужды пола», – он отрезал. «Но кто сделал пол отзывчивым на красоту?» – Она не сдавалась. Он только плечами пожимал. Кто? Зачем? Смолкнув, она оставалась при своем: что красота – добро, море, по которому мы все плывем. Надежное обыкновенно, хотя, конечно, любое судно может и протечь?
Так он и будет нести свой этот факел разума, покуда не загасет во тьме сырой пещеры. Ну а она – каждое утро, на коленях будет отстаивать свое. И каждый вечер отворять окно, смотреть на листья в потухающем небе. Потом спать, спать. Потом ее разбудят обрывки птичьих фраз.