Я жива. Чудом. Но где я? Что с Игорем? Что с тем черным седаном? Холодный пот выступает на лбу, смешиваясь с липким ужасом.
Дверь тихо открывается. Входит женщина в белом халате, с усталым, непроницаемым лицом. Медсестра. Она подходит, проверяет капельницу, молча измеряет давление манжетой, которая сдавливает руку почти до боли. Я пытаюсь заговорить, но из горла вырывается лишь слабый хрип. Собираю все силы.
– Как… Игорь? – слова царапают пересохшее горло.
Медсестра бросает на меня быстрый, ничего не выражающий взгляд.
– Вам нужно отдыхать. Все вопросы к лечащему врачу. Он зайдет позже.
Она делает мне укол в предплечье – что-то прохладное, моментально разливающееся по венам, несущее новый виток тумана и слабости. Прежде чем сознание снова начинает ускользать, я успеваю оглядеться. Палата. Отдельная. Просторная, светлая, с новой мебелью и явно не стандартным набором оборудования.
Дорогая. Слишком дорогая для нас с мамой. Кто оплатил это? Ответ приходит сам собой, ледяной змеей обвивая сердце. Они. Волковы. Они знают, где я. Они контролируют даже это мое жалкое, разбитое тело, лежащее на больничной койке. Контролируют все.
***
Пробуждение во второй раз – от тихого плача. Знакомого, родного. Открываю глаза. Мама. Сидит в кресле у кровати, сгорбившись, закрыв лицо ладонями. Плечи ее мелко вздрагивают. Услышав мое слабое движение, она вскидывает голову.
Ее лицо – постаревшее за одну ночь, осунувшееся, с красными, опухшими от слез глазами – искажается смесью ужаса и безграничного облегчения.
– Викочка! Доченька! Живая! – она бросается ко мне, обнимает так осторожно, словно я хрустальная ваза, и снова заливается слезами, шепча: – Господи, спасибо тебе… Спасибо…
Ее тепло, ее слезы – единственное настоящее, что осталось в моем искореженном мире. Она рассказывает, путаясь в словах, что ей позвонили из больницы – кто дал им ее номер? – сказали про аварию, про мое состояние. Что какие-то «очень солидные, влиятельные люди» взяли все на себя, распорядились насчет лучшей палаты, лучших врачей, сказали, чтобы она ни о чем не беспокоилась…
Мои худшие опасения, моя паранойя – все оказалось правдой. Они даже ее нашли, успокоили, взяли под свой незримый контроль.
– Мама… Игорь? Что с Игорем? – шепчу я, боясь услышать ответ.
Мама отводит взгляд, ее губы снова дрожат.
– Он… в реанимации, Вика. Состояние… очень тяжелое. Врачи… они ничего не обещают. Операция была сложная… Там все переломано…
Ком подкатывает к горлу, душит. Вина обрушивается всей своей тяжестью, придавливая к подушке. Это я. Я втянула его в это. Я попросила его увезти меня. Это из-за меня он сейчас там, между жизнью и смертью. Из-за моей глупости, из-за моей трусости, из-за того, что я связалась с этими… монстрами.
Слезы снова катятся по щекам, но это слезы не жалости к себе, а жгучей, беспомощной вины. Мама гладит меня по руке, по волосам, шепчет что-то успокаивающее, но ее прикосновения лишь усиливают боль. Она тоже здесь из-за меня. В страхе, в неведении, под присмотром тех, кто разрушил наши жизни.
Вечером – или это уже следующий день? Время здесь течет иначе, вязко, болезненно – мама задремала в кресле, измученная тревогой и слезами. Я остаюсь одна. Наедине с болью, страхом и гулкой тишиной палаты, нарушаемой лишь писком монитора. На тумбочке рядом с кроватью лежит мой телефон. Экран разбит паутиной трещин, но он каким-то чудом работает. Кто его принес? Он был в моей сумке? Или его нашли и… проверили?
Руки дрожат, но я включаю его. Десятки пропущенных звонков – мама, подруга Лена… и несколько – с неизвестных номеров. И сообщения. Среди них – то самое, от Дмитрия, которое я получила еще до аварии: «Вика, я волнуюсь. С тобой все в порядке? Ты не пришла. Если тебе что-то угрожает, особенно со стороны Максима… дай мне знать. Возможно, я смогу помочь. Я сожалею, что втянул тебя во все это.»
«Сожалею, что втянул…» «Возможно, я смогу помочь…» Слова звучат теперь как злая насмешка, как изощренное издевательство. Он волновался? Или это он сидел в том черном седане, который гнал нас к катастрофе?
Вспоминаю письма Ольги: «Д. такой обаятельный… но мне кажется, он играет свою игру… он кажется другим, но это маска… боюсь их обоих».
Маска. Безупречная маска заботы и участия. Кому верить? Максиму с его откровенной жестокостью и контролем? Дмитрию с его вкрадчивым обаянием и скрытой угрозой? Игорю, который пытался меня спасти и теперь умирает из-за этого? Алексею, который рискнул ради меня и теперь, возможно, тоже в опасности? Если он вообще жив.