Дилемма была чудовищной. Довериться человеку, который только что признался, что стал невольным виновником аварии? Человеку, о котором предупреждала Ольга? Но его предложение, каким бы рискованным оно ни было, звучало как единственный спасательный круг в этом море ужаса.
Альтернатива – остаться один на один с Максимом, с его непредсказуемой жестокостью и всепоглощающим контролем. Притвориться… Снова играть роль, но на этот раз осознанно, ради выживания. Возможно, это единственный путь.
– Я… я попробую, Дима, – выдохнула я, чувствуя, как по щекам снова катятся слезы. На этот раз – слезы бессилия и отчаянной надежды.
Он сжал мою руку – быстро, ободряюще.
– Хорошо. Держись, Вика. Просто держись. И помни – ни слова Максиму. Ни намека. Он не должен ничего заподозрить.
На следующий день пришел Максим. Охранник у двери вытянулся в струнку, почтительно распахивая перед ним дверь. Сам Максим был воплощением безупречности и холодной власти. На лице – ни тени ярости или беспокойства. Лишь легкая, снисходительная улыбка хозяина, пришедшего проведать захворавшую собственность.
Он не принес роз. Вместо этого его помощник внес огромную корзину с экзотическими фруктами, перевязанную золотой лентой, и стопку глянцевых журналов о моде и дизайне. Жест «заботы», такой же фальшивый и бездушный, как все в его мире.
– Как ты себя чувствуешь, Виктория? – спросил он ровным тоном, присаживаясь на стул, где вчера сидел Дмитрий. Он не ждал ответа, его взгляд скользил по мне – оценивающе, чуть отстраненно, словно прикидывая, скоро ли игрушка будет снова в рабочем состоянии. – Врачи говорят, ты быстро идешь на поправку. Лучшие специалисты следят за тобой, так что не волнуйся.
Я пробормотала что-то невнятное о благодарности, стараясь смотреть на него с тем выражением покорности и признательности, которое, как я надеялась, он ожидал увидеть. Слова его брата эхом стучали в голове: «Притворись… подыграй…» Горло перехватило спазмом от отвращения к себе и к нему, но я заставила себя слабо улыбнуться.
Он говорил о каких-то делах в офисе, о новых проектах, словно ничего не случилось, словно аварии, Игоря в реанимации, моего страха просто не существовало. Его холодное спокойствие пугало больше открытой ярости. Он полностью контролировал ситуацию, реальность, меня. Я была лишь деталью в его мире, которую можно временно убрать на полку, а потом снова достать, когда понадобится.
Визит был недолгим. Он явно просто заехал «отметиться», продемонстрировать свое присутствие, свою власть. Уже поднимаясь, чтобы уйти, он задержался, обвел взглядом палату – дорогую, но безликую.
Он дошел до двери, уже взялся за ручку, но потом обернулся. На его лице не было никаких эмоций, голос звучал абсолютно ровно, деловито, словно он сообщал мне курс валют или прогноз погоды.
– Кстати, Вика, я распорядился. После выписки ты переезжаешь ко мне.
Я замерла, не веря своим ушам. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось так сильно, что отдалось болью в разбитых ребрах.
– Мой дом под круглосуточной охраной, там будет безопаснее для тебя, – продолжил он тем же бесстрастным тоном. – И мне будет спокойнее, зная, что ты под присмотром. Все уже готово. Я позабочусь о тебе.
Он не спрашивал моего мнения. Он не интересовался моей реакцией. Он просто поставил меня перед фактом. Он забирал меня к себе. В свою крепость. В свою личную тюрьму. Подальше от матери, от Лены, от любой возможной связи с внешним миром. Подальше от Дмитрия и его туманных планов спасения.
Он коротко кивнул, словно прощаясь, и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Я осталась одна в оглушающей тишине белых стен.
Глава 17
Больничные коридоры – это отдельный мир, со своим запахом, звуками и цветом. Мир, выкрашенный в оттенки белого и бежевого, пахнущий хлоркой и безысходностью, наполненный тихими шаркающими шагами, покашливаниями за закрытыми дверьми и далеким, монотонным писком аппаратуры. Я шла по этому миру, как призрак, чувствуя себя чужой даже здесь, в царстве боли и немощи.
Рядом, на расстоянии вытянутой руки, но не касаясь, шел мой безликий страж – молчаливый мужчина в сером костюме, приставленный ко мне Максимом. Его присутствие было тяжелее свинца, оно давило, напоминало о клетке, из которой я так и не выбралась.
Добиться разрешения навестить Игоря стоило немалых усилий – пришлось изображать кротость, ссылаться на «человеческое сострадание» и делать вид, что я просто хочу убедиться, что с ним все не так плохо, как говорят. В конце концов, после звонка «наверх», мне милостиво разрешили. Под конвоем, разумеется.