Он замолчал, нервно облизнул губы. Потом его рука скользнула в карман больничной пижамы, и он вытащил сложенный в несколько раз клочок бумаги. На нем был небрежно нацарапан адрес электронной почты – явно старый, возможно, давно неактивный, и короткая, бессмысленная на первый взгляд фраза, похожая на код.
– Это ее ящик. Я не знаю, работает ли он еще, ответит ли она… Но это все, что у меня есть. Береги это, Вика. И будь осторожна. Умоляю тебя.
Я быстро спрятала драгоценный клочок бумаги в карман своего халата, чувствуя, как он обжигает кожу. Зацепка. Слабая, почти призрачная, но зацепка.
– Спасибо, Игорь, – прошептала я, сжимая его руку в ответ. – Береги себя. Выздоравливай.
– Ты тоже… береги себя, – он отвел взгляд, в его голосе снова прозвучала безнадежность.
Я вышла из палаты, стараясь идти ровно, не выдавая внутреннего трепета под пристальным взглядом охранника. Он молча проводил меня обратно в мою палату.
***
(после выписки)
В корпоративной машине, везущей меня домой, глядя на мелькающий за окном серый, дождливый Питер, я чувствовала, как внутри что-то меняется. Страх никуда не ушел, он стал еще глубже, осознаннее. Но теперь к нему примешивалась злая, холодная решимость и слабый огонек надежды, зажженный маленьким клочком бумаги в моем кармане.
Глава 18
Я сидела на краешке дивана в нашей гостиной, маленькая дорожная сумка у моих ног казалась нелепой и жалкой. Мама сидела рядом, ее руки нервно теребили край старенького халата, а глаза, красные и опухшие, смотрели на меня с мольбой и ужасом.
– Викочка, доченька, не езди! Умоляю тебя, не делай этого! – шептала она, ее голос срывался. – Это же безумие! Он… он опасен! Давай уедем! К тете Вале в деревню, да хоть на край света! Спрячемся, он не найдет!
Я взяла ее дрожащие руки в свои, чувствуя себя бесконечно взрослой и одновременно такой же испуганной маленькой девочкой.
– Мам, ну куда мы уедем? Куда спрячемся? – мой голос звучал глухо, устало. Я старалась придать ему твердости, но внутри все дрожало мелкой, противной дрожью. – Ты же понимаешь, такие люди… они найдут где угодно. Бежать сейчас – это как раз то, что он воспримет как вызов, как предательство. Это будет еще хуже, еще опаснее. Поверь.
– Но, Вика… он же… он же тебя… – Мама не могла договорить, слезы снова хлынули из ее глаз.
– Я знаю, мам. Знаю, – я крепче сжала ее руки. – Но я должна попробовать по-другому. Подыграть ему. Втереться в доверие. Нужно быть умнее, хитрее. У меня… у меня есть кое-какие мысли, как это сделать, – солгала я, пытаясь придать лицу уверенное выражение. Ложь была слабой, но это было все, что я могла предложить ей вместо горькой правды. – Главное, чтобы ты была в безопасности. Не волнуйся за меня. Я справлюсь. Я буду осторожна.
Мама смотрела на меня сквозь слезы, и я видела, что она не верит. Она видела мой страх, мою бледность, дрожь в руках. Но она кивнула, понимая, что спорить бесполезно. Решение принято не мной, оно было навязано силой, которой мы обе не могли противостоять.
Ровно в назначенное время тишину двора разорвал негромкий рокот дорогого мотора. Я выглянула в окно. Сердце пропустило удар и замерло. У подъезда стоял не представительский седан с водителем, как я ожидала. Там стоял его черный спортивный автомобиль. И за рулем сидел он.
Максим.
Мама ахнула, прижимая руки к груди. Его личное появление было как удар под дых. Зловещий знак. Он не просто забирал свою вещь, он демонстрировал абсолютный контроль, личное участие в моем перемещении в его клетку.
Он вышел из машины. Высокий, безупречно одетый, как всегда. Темное пальто, дорогой костюм. Лицо – непроницаемая маска. Ни тени улыбки, ни капли эмоций. Он поднял голову, его взгляд нашел наше окно. Холодный, изучающий. Я отшатнулась.
Прощание с мамой было скомканным, мучительным. Ее объятия были полны отчаяния, она что-то шептала про то, чтобы я звонила, писала, не пропадала, но мы обе понимали тщетность этих слов. Я вырвалась из ее рук и, не оглядываясь, спустилась вниз.
Он ждал у машины, держал дверь открытой. Холодно кивнул маме, застывшей на пороге подъезда, и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни сочувствия, ни даже интереса. Просто фиксация объекта.
Я села в машину, салон которой пах дорогой кожей и его парфюмом – тем самым, от которого у меня до сих пор бежали мурашки. Дверца бесшумно захлопнулась, отрезая меня от мамы, от прошлой жизни, от всего мира.