Мы ехали молча. Я сидела, сжавшись на сиденье, глядя на свои руки, лежащие на коленях. Нужно было что-то сказать. Играть роль. Показать покорность.
– Спасибо… Максим Андреевич, – пролепетала я, голос прозвучал слабо, неуверенно. – За то, что… позаботились обо мне. В больнице.
Он не ответил. Только бросил на меня быстрый, непроницаемый взгляд и снова уставился на дорогу. Его профиль был как высеченный из камня – жесткий, безжалостный.
Его отстраненность пугала больше, чем если бы он кричал или угрожал. Он словно видел меня насквозь, видел мои жалкие попытки манипулировать, и ему было все равно. Он знал, что я в его власти.
Машина выехала из города, унося меня все дальше от знакомых мест. Мы въехали в элитный пригородный район, где за высокими заборами скрывались настоящие дворцы.
Дом Максима оказался одним из самых внушительных. Не просто дом – крепость. Глухой каменный забор высотой в несколько метров, увенчанный камерами наблюдения. Тяжелые кованые ворота, которые бесшумно разъехались перед машиной, пропуская нас на идеально ухоженную, но безжизненную территорию с подстриженными газонами и молчаливыми туями.
Машина остановилась у парадного входа, больше похожего на вход в современный музей или штаб-квартиру корпорации. Стекло, сталь, холодный гранит.
Максим вышел, бросил ключи подоспевшему охраннику и, не дожидаясь меня, вошел внутрь. Я поспешила за ним, чувствуя себя непрошеной гостьей, случайно попавшей в чужой, враждебный мир.
Холл был огромным, гулким, отделанным мрамором и темным деревом. Минималистичная дизайнерская мебель, абстрактные картины на стенах, полное отсутствие каких-либо личных вещей, фотографий, безделушек. Стерильная, холодная роскошь, кричащая о деньгах и власти, но лишенная души, тепла, жизни. Это был не дом. Это было логово.
Меня никто не встретил. Ни экономки, ни прислуги. Только тишина и ощущение давящего пространства.
Максим прошел вглубь дома, в сторону, как я предположила, кабинета или гостиной, бросив через плечо:
– Располагайся. Вечером поговорим.
Я осталась одна посреди этого холодного великолепия, чувствуя себя маленькой, потерянной и абсолютно уязвимой. Куда идти? Что делать? Я стояла посреди огромного холла, не решаясь сдвинуться с места, пока из боковой двери не вышла женщина средних лет в строгой униформе – видимо, экономка.
Она молча, без улыбки, взяла мою скромную сумку и кивком указала на широкую лестницу, ведущую на второй этаж.
Комната, которую мне отвели, была такой же большой, роскошной и безличной, как и весь дом. Огромная кровать с шелковым покрывалом, панорамное окно с видом на ухоженный, но пустой сад, отдельная гардеробная, уже заполненная новой, дорогой одеждой моих размеров (когда он успел?), ванная комната, облицованная итальянским мрамором.
Окна, как я и предполагала, открывались лишь на узкую щель для проветривания. Я была заперта.
Экономка сообщила, что ужин будет подан в восемь, и что Максим Андреевич ожидает моего присутствия, после чего бесшумно удалилась, оставив меня наедине с тишиной и собственными страхами.
Остаток дня я провела, слоняясь по комнате, как тигр в клетке. Я пыталась связаться с Инной через тот загадочный email, используя местный Wi-Fi, но ответа не было.
Пыталась позвонить маме, но ее номер был недоступен – скорее всего, Максим позаботился и об этом. Чувство изоляции становилось удушающим.
Вечернее ожидание было пыткой. Я выбрала одно из платьев в гардеробной – простое, шелковое, темно-синее, достаточно закрытое, но все же подчеркивающее фигуру. Спустилась вниз ровно в восемь. Максим уже ждал меня в огромной столовой за длинным полированным столом, накрытым на двоих.
Ужин прошел в гнетущем молчании. Он ел молча, почти не глядя на меня, лишь изредка отпуская короткие, ничего не значащие замечания о еде или вине. Я почти не притрагивалась к еде, кусок не лез в горло. Напряжение висело в воздухе так плотно, что его можно было резать ножом.
После ужина он жестом велел мне следовать за ним. Мы вошли в его кабинет – еще одно огромное помещение с панорамным окном, массивным столом и кожаными креслами. Он налил себе коньяк, мне предлагать не стал. Встал у окна, глядя на макушки деревьев.
– Глупая затея, Вика, – произнес он тихо, не оборачиваясь. Голос был ровным, почти безэмоциональным, но от этого становилось только страшнее. – Очень глупая. От меня не убегают.