Его слова были комплиментом, но прозвучали как угроза. Я заставила себя улыбнуться – той самой пустой, покорной улыбкой.
– Рада знакомству, Николай Сергеевич, – пролепетала я, чувствуя, как холодеют руки.
– Взаимно, дитя мое, взаимно, – он взял мою руку и поднес к губам. Его губы были сухими и холодными, как у змеи. – Максим, ты должен непременно показать своей прелестной спутнице мою коллекцию. Думаю, ей будет интересно.
Максим поощрительно улыбнулся, его рука собственнически легла мне на талию. Я играла свою роль – улыбалась, кивала, поддерживала пустую светскую болтовню, но внутри все сжималось от страха и отвращения. Я помнила записку Дмитрия: «Не пей ничего у Н.» Когда официант предложил шампанское, я вежливо отказалась, сославшись на легкую головную боль после больницы. Максим бросил на меня быстрый, недовольный взгляд, но ничего не сказал. Я попросила воды – и убедилась, что мне принесли ее в запечатанной бутылке.
Я искала глазами Дмитрия. Он был здесь, в другом конце огромного, полутемного зала. Он стоял один, у окна, глядя на ночной сад. Он не участвовал в общем веселье, держался особняком. Когда наши взгляды на мгновение встретились поверх голов других гостей, я увидела в его глазах неприкрытую тревогу и явное предупреждение. Он едва заметно качнул головой, словно говоря: «Будь осторожна».
Напряжение нарастало. Что должно было произойти здесь? Что задумал Максим, приведя меня сюда? И что означало предупреждение Дмитрия?
Глава 22
Разговор с Нарышкиным и Максимом тянулся, как липкая паутина. Я улыбалась, кивала, изображала заинтересованность их мужской беседой о финансах и власти, но каждое слово хозяина дома отдавалось в ушах зловещим эхом.
Я чувствовала его взгляд на себе – тяжелый, оценивающий, словно он прикидывал мою стоимость или полезность. Максим же, казалось, наслаждался ситуацией, демонстрируя свою «ручную» красавицу влиятельному партнеру.
Мне нужен был воздух. Передышка. Хоть глоток свободы от этих удушающих взглядов и фальшивых улыбок.
– Прошу прощения, Николай Сергеевич, Максим Андреевич, – мой голос прозвучал достаточно покорно, но чуть устало. – Кажется, моя вчерашняя головная боль возвращается. Я бы хотела на пару минут выйти… освежиться.
Максим бросил на меня быстрый, чуть раздраженный взгляд, но кивнул. Нарышкин же расплылся в своей хищной улыбке:
– Конечно-конечно, дитя мое. Отдыхайте. Мы подождем возвращения такой неземной красоты.
Я вежливо улыбнулась и, стараясь не ускорять шаг, направилась в сторону холла, а оттуда – к стеклянным дверям, ведущим, как мне показалось, в зимний сад. Подальше от шума, от людей, от их цепких взглядов.
Зимний сад оказался тихим, прохладным оазисом посреди этого душного праздника жизни. Слабый лунный свет пробивался сквозь стеклянную крышу, серебря экзотические растения с огромными листьями. Пахло влажной землей и незнакомыми цветами. Я сделала несколько шагов вглубь, между высокими пальмами, ища скамейку или просто темный угол, где можно было бы спрятаться.
И тут из-за широкого фикуса шагнула фигура. Дмитрий. Он явно ждал меня здесь, в этом укрытии.
– Ты в порядке? Он тебя не трогал? – его голос был тихим, полным неприкрытой тревоги. Он выглядел напряженным, его глаза лихорадочно блестели в полумраке.
– Пока нет, – прошептала я. – Дима, что здесь происходит? Зачем Максим привез меня сюда? Этот Нарышкин… он пугает меня.
– Я знаю, – он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию. – Нарышкин – это… старая гвардия. Он связан с самыми темными делами Максима. С теми, о которых я бы предпочел забыть и никогда не знать. Этот прием – не просто вечеринка. Это своего рода смотрины – он любит «оценивать» новых… людей брата.
Его слова подтверждали мои худшие опасения. Между нами снова повисло напряжение, но теперь оно было другим – не холодным и отстраненным, как в офисе, а наэлектризованным, полным невысказанных чувств и общей опасности.
Он стоял так близко, что я чувствовала тепло его тела, видела, как вздымается его грудь от учащенного дыхания.
– Вика… – прошептал он, и в следующую секунду его руки легли мне на плечи, а губы нашли мои.
Поцелуй был отчаянным, почти яростным. Не похожим на тот, первый, украденный в темноте каморки. Этот был полон страсти, страха, нежности и какой-то безумной решимости.
Он целовал так, словно пытался вдохнуть в меня жизнь, забрать мою боль, защитить от всего мира одним этим прикосновением.