Рассвет застал нас на лесной дороге, почти полностью разбитой. Впереди, согласно навигатору, должна была быть заброшенная лесопилка – точка встречи.
Мы подъехали к полуразвалившимся строениям. Тишина. Только ветер шумел в верхушках сосен. Ни души.
– Он здесь? – прошептала мама, оглядываясь по сторонам с ужасом.
– Должен быть, – я заглушила мотор. – Ждем.
Время тянулось мучительно. Минуты складывались в вечность. Солнце поднималось все выше, освещая убогость и запустение этого места. Надежда начала таять. Что, если Инна ошиблась? Что, если это была ловушка? Что, если человек не придет?
И тут из-за покосившегося сарая вышел мужчина. Невысокий, коренастый, в потертой куртке и надвинутой на глаза кепке. Лица почти не видно. Он молча подошел к машине, обошел ее, заглядывая в окна. Потом подошел к водительской двери. Я опустила стекло.
– Северное сияние было теплым, – произнесла я, голос дрогнул.
Мужчина кивнул, его глаза под козырьком кепки быстро, оценивающе скользнули по нам.
– Плата? – спросил он коротко, без эмоций.
Я достала флешку. Рука дрожала. Это была наша единственная страховка, наш единственный шанс узнать всю правду о Б200, о системе, о Нарышкине. Но Инна сказала – это плата.
Я протянула флешку ему. Он молча взял ее, сунул в карман.
– За мной. Быстро. Машину оставить здесь.
Мы вышли из машины. Игорь тяжело опирался на маму. Мужчина повел нас через заросший бурьяном двор к другому сараю, у стены которого стоял старый, но крепкий на вид УАЗик-«буханка».
– Садитесь. Не шуметь. Ехать долго.
Мы забрались внутрь. В машине пахло бензином и чем-то еще – то ли рыбой, то ли лесом. Мужчина сел за руль, и УАЗик, взревев мотором, тронулся с места, подпрыгивая на ухабах лесной дороги.
Я смотрела в маленькое, грязное окошко на удаляющуюся лесопилку, на старую «Ладу», оставленную там, как призрак прошлой жизни. Мы ехали в неизвестность. Без денег, без документов, без компромата, который мог бы нас защитить или помочь отомстить. У нас не осталось ничего, кроме друг друга и призрачной надежды на то, что этот молчаливый человек в кепке действительно везет нас к границе, к свободе.
Цена этой свободы была невероятно высока. Смерть Дмитрия. Кровь на руках Игоря. Потерянная информация. И невыносимое чувство вины и страха, которое, я знала, останется со мной навсегда. Но мы были живы. И мы были вместе. Возможно, это был единственный ответ, единственный смысл во всем этом кошмаре.
Эпилог
Прошел год. Или чуть больше.
Время здесь, на этом солнечном, продуваемом морским ветром побережье, текло иначе – медленнее, спокойнее, словно пытаясь залечить раны, нанесенные там, в другой, прошлой жизни. Мы жили в маленьком белом домике, увитом бугенвиллией, в крошечной рыбацкой деревушке где-то на юге Европы.
Место, где никто не знал наших настоящих имен, нашего прошлого, где гулкий шум прибоя заглушал эхо выстрелов и криков.
Наши новые имена – Елена, Андрей и Анна – стали почти привычными. Но иногда, просыпаясь ночью от очередного кошмара, я все еще была Викой Лавровой, загнанной жертвой, бегущей от теней Максима, Дмитрия и Нарышкина.
Шрамы остались. Они напоминали о себе тупой болью в особенно серые дни, внезапными приступами паники при виде черного седана или человека в дорогом костюме. Б200… Его следы еще долго ощущались туманом в голове, странными перепадами настроения, но постепенно, благодаря времени, морю и, возможно, каким-то травам, рецепт которых раздобыла для меня через свои каналы Инна, его действие ослабевало. Я снова училась доверять своим чувствам, своим мыслям.
Мама – теперь Анна – понемногу приходила в себя. Она хлопотала по дому, пыталась выращивать цветы на крошечном клочке земли у крыльца, разговаривала с местными жительницами на ломаном языке жестов и улыбок. Она все еще боялась за меня, ее глаза часто наполнялись тревогой, но она старалась этого не показывать, создавая для нас островок покоя и уюта.
Игорь – Андрей – тоже изменился. Физические раны затянулись, но тень того дня, когда он убил Дмитрия, навсегда легла на его лицо. Он стал молчаливее, серьезнее. Устроился работать на местную лодочную станцию – чинил сети, помогал рыбакам.
Его руки, когда-то привыкшие к дорогим часам и рулю престижных авто, огрубели, но в них появилась сила и уверенность. Он почти не говорил о прошлом, но его взгляды, его молчаливая забота обо мне и маме были красноречивее любых слов. Вина за то, как он поступил со мной когда-то, во время нашего брака, трансформировалась в тихое, но непоколебимое желание защищать нас. Он стал моей опорой. Неожиданной, выстраданной, но настоящей.