Но это не помогло. Когда она предполагала, что за ней не следят, ее лицо менялось, она сидела с выражением mater dolorosa[33] столь поразившим его при первой их встрече; более скорбного лица, казалось, он никогда не видел. Нет ли у нее на душе другого тайного горя, — спрашивал он себя. Со времени «скандала» прошло почти два года, и она снова начала разъезжать вместе с ним; едва ли эти прошлые неприятности все еще смущают ее! Или она решила вернуться к мужу, в лоно традиционной французской семьи?
Он стал расспрашивать свою подругу — очень бережно и деликатно. Прошло целых шесть лет с того завтрака в «Семи дубах», когда возник план влюбить его в наследницу яхты, а он вместо того выбрал «не ту» женщину. Удалось ли ему дать ей счастье? Или она раскаивается в своем выборе? На ее лицо вновь вернулась улыбка, и она, как всегда, с нежностью отозвалась на проявление его чувства. Он решил, что его догадки ошибочны.
Может быть, она тревожилась за своих мальчиков? Здоровые славные юноши, оба теперь отбывают военную службу. Молодые де Брюины, видимо, интересуются техникой и намерены поступить в Политехническую школу; насколько известно, они не кутят, не развратничают, и войны пока не предвидится. Ланни как будто случайно расспросил Мари о них и убедился, что не они причина ее огорчения.
Может быть, ее мучила все та же глубоко укоренившаяся в ней мысль о том, что она обязана уйти из его жизни? Он удвоил внимание к ней и всячески старался показать, как много ему дает их близость: он подчеркивал отсутствие всякого интереса к молодым девушкам, демонстрировавшим свои стройные ноги на приморских пляжах и свои девичьи спины на площадках для танцев. Но все было «напрасно. Мари оставалась печальной. Как только она выходила из своей светской роли, она поддавалась тяжелым настроениям.
Наконец он решил итти напролом. Он присел ее в студию, они были одни, и он обнял ее. — Что с тобой, любимая? Ты обязана сказать мне!
— О чем ты, Ланни?
— Я вижу, что-то тревожит тебя. Ты на себя не похожа.
— Нет, дорогой мой, ты ошибаешься.
— Уже несколько месяцев я наблюдаю за тобой, целый год, — у тебя какое-то серьезное горе.
— Да нет же, уверяю тебя. — Она сопротивлялась изо всех сил и мужественно лгала. Право, ничего нет; она счастливейшая из женщин. Но он не верил ей, нет, — пусть скажет. Наконец она не выдержала и расплакалась. Лучше ему не знать, лучше не спрашивать. — Не надо, — умоляла она, — пожалуйста, не надо!
Но он был неумолим: он настаивал, он повторял: — Что бы ни было, я имею право знать. Я требую.
IIЕй пришлось уступить. Она призналась, что вот уже больше года ее мучит ноющая боль внизу живота. Эта боль все усиливается, и теперь ей страшно.
— Но послушай, Мари! — воскликнул он, пораженный. — Отчего же ты не покажешься врачу?
— Ох, нет, только не это. Я трусиха. Видишь ли, моя мать умерла от… — она остановилась. Он мог только догадываться о том грозном слове, которое она не в силах была выговорить.
— И ты все время скрывала от меня?
— Ты был счастлив, Ланни, и я не хотела нарушать твоего счастья.
— Любовь моя! — воскликнул он. — Ты запустила болезнь, теперь может быть уже поздно!
— Какой-то голос с самого начала подсказывал мне, что уже поздно.
— Глупости! — воскликнул он. — Никто этого не может знать. Я поведу тебя к хирургу.
— Я знала, что ты будешь настаивать, Ланни. Вот отчего я не хотела говорить ни тебе, ни кому-нибудь другому.
И странное дело! Ее сопротивление растаяло. Она не в силах была показаться врачу, но она знала, что Ланни заставит ее пойти и что она уступит и подчинится ему. Она стала послушна, как ребенок. Она не говорила ни да, ни нет; она просто все предоставила ему, словно теперь ее уносил поезд, который она уже не в силах была остановить. Она сидела вся бледная, глядя перед собой, стиснув руки, — воплощенное отчаяние.
Он бросился к матери. Он обратился к Эмили Чэттерсворт, она ведь живет здесь столько лет и знает всех и вся. Эмили дала ему адрес лучшего в Каннах хирурга. Ланни позвонил и сговорился о дне и часе. Мари потеряла целый год, но Ланни не хотел терять и минуты.