За этим, разумеется, последовало: — Что она сказала?
— Она сказала, что приехала повидаться со мной.
— О, слава богу! — С тех пор как в легкомысленную жизнь Бьюти вошел Парсифаль Дингл, эта фраза приобрела для нее новое значение. — Ланни, она порвала с этим итальянцем и приехала за тобой!
— По видимому, да. Ты тоже так думаешь?
— Она сама поняла, что такое эти итальянцы.
— Вернее, что такое фашисты.
— Все равно! Тебе повезло. О Ланни, теперь ты непременно должен сделать ей предложение.
— И сделаю, если она не запретит.
— Нет, ты должен во что бы то ни стало. Не считайся ни с чем!
— Да ты не волнуйся, — усмехнулся сын. — Вспомни, как этот герцог старался вскружить ей голову. Ну, и ничего, видимо, у него не вышло.
III— Повезите меня, пожалуйста, куда-нибудь, где меня не знают, — сказала Ирма в вестибюле отеля.
— Это не так легко. Ведь сегодня утром ваш портрет появился во всех газетах.
— А мы не могли бы поехать «суда-нибудь за город, подальше?
— Это ведь Англия, не Франция. Вам предложат на выбор холодную баранину с огурцом и пирог с ветчиной. А вам, вероятно, не захочется ни того, ни другого.
— Я думаю не о еде, Ланни. Мне нужно поговорить с вами.
— Ну что же, едем, что будет, то будет.
Он усадил ее в автомобиль. Она была прелестна в новом спорт-ансамбле из легкой коричневой шерсти, с белой каймой у ворота и на рукавах, и в маленькой коричневой шапочке в тон костюму. Как будто она всем своим обликом хотела сказать: «Я оделась очень просто — так, как вам нравится». Она и держалась смиренно; видимо, Ирма пережила тяжелые минуты, и это точно очистило ее; казалось, она стала более зрелой и, как Ланни заметил уже по фото, сильно похудела.
Едва только они отъехали, он спросил: — Вы порвали с этим господином?
— Да, Ланни.
— По-настоящему?
— На веки вечные. Почему вы не предупредили меня, что это за человек?
— Я едва ли имел возможность предупредить вас о чем-нибудь, Ирма.
— Ну, вы не очень старались.
— Я говорил вам о фашистах и их морали. Я рассказывал вам, что они сделали с Матеотти и что я сам пережил в Риме. И я решил: ну, что же, если все это ничего для нее не значит.
— Оказалось, что это значило для меня очень много. Именно это и спасло меня. Помните, вы рассказывали мне об одном журналисте, мистере Корсатти? Я познакомилась с ним сейчас же по приезде в Рим — он и еще несколько репортеров явились интервьюировать меня. Американцы ведь без этого не могут.
— Еще бы!
— Ну, и он сказал: «Я знаю одного из ваших друзей, Ланни Бэдда. Я часто встречался с ним несколько лет тому назад». Я сказала: «Да, он говорил мне о вас». И мы подружились; а когда это со мной случилось, мне показалось, что он единственный человек в Риме, которому я могу довериться.
— А что же случилось?
— Это так отвратительно, мне даже стыдно рассказывать.
— Я не маленький, Ирма. И, кроме того, я, кажется, догадываюсь в чем дело. Вы узнали, что у Этторе есть любовница. Или, может быть, любовник.
— О, это так гадко и открылось таким гадким способом: я получила анонимное письмо. Сначала я думала, что это гнусная клевета и благороднее всего разорвать письмо и мимоходом сказать ему об этом. Но потом я вспомнила разные рассказы о том, как ведут себя мужчины в Европе, и тут меня взяло сомнение: а вдруг это правда?
— Что же было в письме?
— В письме говорилось, что он живет с прима-балериной и обещал ей, что после его женитьбы в их отношениях ничто не изменится. Я подумала: вероятно, у Этторе есть враг, какой-нибудь завистник, который хочет его погубить. Дело в том, что за мной ухаживал еще один человек, во всяком случае, пробовал ухаживать, и я подумала, не он ли написал это письмо. Я показала письмо матери, но она ничего не могла мне сказать, кроме того, что все мужчины на один лад, ничего тут не поделаешь и не стоит по этому поводу мучиться. Я ответила: а я не верю, что все такие. Вы ведь не такой, Ланни?
— У меня много грехов, но этим я не грешу.
— Я решила: узнаю правду. Я пригласила к себе мистера Корсатти и показала ему письмо. Сначала он был очень смущен и сказал: «Мисс Барнс, если я буду с вами откровенен и наш разговор станет кому-нибудь известен, мне придется распрощаться с Италией». Я дала ему честное слово, что ни одна живая душа не узнает о нашей беседе, даже моя мать. Потом он сказал, что вас я могу посвятить в эту историю, так как он уверен, что вы поймете и будете молчать.