Когда Ланни и Ирма отправлялись в одно из таких заведений, они заказывали столик заранее; едва они появлялись в дверях, как на них падал луч прожектора, оповещая всех присутствующих, что вошли знаменитости. Когда они занимали место за столиком, конферансье произносил маленькую приветственную речь, после чего им полагалось встать в ослепительном свете прожектора и раскланяться. Будь они актерами или еще чем-нибудь в этом роде, они могли бы произнести маленькую ответную речь; но высокомерные люди высшего света, не зная что сказать, считают это ниже своего достоинства. Затем певцы пели для них, куплетисты отпускали по их адресу два-три шутливых замечания, гитаристы с гавайскими гитарами подходили к ним и исполняли серенаду, цыганские танцовщицы строили Ланни глазки и соблазнительно изгибались. Баловни судьбы оставались центром общего внимания, пока какая-нибудь кинозвезда или чемпион бокса, в свою очередь, не завладевали им.
Лучшая часть представления откладывалась до того часа, когда публика съезжалась после театра и в клубе становилось тесно, как в бочке с сельдями. Многие только здесь впервые за весь день садились за более или менее плотную трапезу и платили бешеные цены за изысканные блюда. В клубах много пили и шумели, а время от времени дрались, хотя драка ловко прекращалась специально приставленными для этого людьми. Стреляли редко, а если вам казалось иначе, то лишь потому, что о стрельбе всегда кричали газеты. Словом, здесь было то, что Нью-Йорк называл весельем, и продолжалось оно до самого утра; здесь люди чувствовали себя легко и свободно, здесь царил демократический дух, в том смысле, что если у вас имелись монеты, то вы были не менее желанным гостем, чем всякий другой с таким же количеством долларов. Здесь собиралось особое «ресторанное общество», и в глазах публики оно окончательно затмило старые, почтенные, замкнутые «четыреста семейств» довоенного времени. Эта разновидность, правда, еще существовала, но никто ею не интересовался, и они с таким же успехом могли бы занять место мумий в нью-йоркском музее искусств.
IIIЛанни и его жена возвращались в свои королевские апартаменты часа в два-три утра и спали до десяти-одиннадцати. Затем они принимали ванну, и им приносили завтрак, а также утренние газеты. Они прежде всего искали, нет ли чего-нибудь о вчерашних увеселениях и о них самих; потом они читали в отделе светской хроники о своих, приятелях и знакомых, а также об актерах и актрисах театра и кино, с которыми они только что познакомились или собирались познакомиться. Ирма главным образом интересовалась ходом футбольных состязаний, в которых участвовали ее приятели; больше ей не нужно было ничего. Ланни очень хотелось бы прочитать насчет войны в Китае или о сенатских выборах во Франции, но это трудно было сделать, не обидев Ирму, так как ей хотелось поговорить о людях, с которыми они встретились накануне, особенно об этом шикарном молодом человеке, который «стрелял в нее глазами». Если бы Ланни не слушал ее, она могла бы подумать, что обычные шутки относительно брака имеют под собой некоторую почву.
Затем приходила мисс Федерстон, секретарша, и приносила список предстоявших на сегодня «дел». А затем появлялись портнихи и marchands des modes[40] и это весьма занимало Ирму, так как она отстала от моды за то время, пока убегала из дому со своим возлюбленным, путешествовала на яхте и сидела в таком медвежьем углу, как Ньюкасл. Нужда в их услугах была особенно велика из-за резкой перемены мод.
Было бы невниманием со стороны Ланни, если бы он не присутствовал при церемонии примерки. Ведь у него еще с детства был такой хороший вкус, и он приобрел несомненный опыт в этом деле. Он не одобрял новомодных фасонов, но напрасно было бороться с ними; если не носить эти новинки, то скажут, что вы не в состоянии себе этого позволить. На то и существует мода. Непреодолимая сила снова подчиняла себе Ланни Бэдда, и вечером он сопровождал на выставку Детаза молодую даму с изящнейшим кружевным шлейфом, заставлявшим всех любителей живописи отворачиваться от картин и смотреть на даму, хотя бы только для того, чтобы не наступить на этот шлейф.
Так шел день за днем, но про себя Ланни твердо решил, что этот образ жизни надо прекратить. Тут ему поможет беременность Ирмы. А затем он постарается, чтобы она сама кормила ребенка, как Бьюти кормила Марселину. Так. Ну, а дальше? Не может же она рожать детей до бесконечности, даже из уважения к президенту компании Бэдд! Неужели ее опять потянет к %той сумасшедшей ресторанной жизни, как тянет бабочку на свечу? Он видел, насколько ей это нравилось, какое удовольствие доставляли ей лучи прожектора и то, что головы тотчас поворачивались к ней, стоило ей войти в вестибюль отеля или театрального фойе. Ей также нравилось давать интервью, и он видел, что ее увлекает идея «иметь идеи»; она даже спрашивала мужа: — Как ты думаешь, сказать мне, что, по-моему, люди придают слишком большое значение деньгам? — Он советовал ей пойти дальше и сказать, что люди пьют слишком много, она же лично заказывает себе только минеральную воду. Она последовала его совету и простодушно назвала воду определенной фирмы, а затем дядя Хорэс, смеясь, сообщил ей, что владельцы фирмы готовы заплатить ей несколько тысяч долларов за разрешение напечатать этот отзыв в своей рекламе. Поистине, забавный мир!
IV