По своему обыкновению, Ланни старался понять внутренний смысл происходивших перед ним событий. Дядя Хорэс и его друзья загребли кучу денег, которых они ни в какой мере не заработали. Кто же лишился этих денег? Ведь если один выиграл, значит, кто-то другой проиграл; однако биржевик настаивал на том, что Ланни ошибается; сейчас все цены на бирже поднимаются, и, стало быть, миллионы людей обогащаются, причем никто не беднеет. Ланни пожалел о том, что нет Стефа, тот бы ему все разъяснил. Однако вскоре он решил, что будет глупо, если он не разберется сам; и вот он ходил насупленный, стараясь проникнуть в загадки финансовой системы его родины.
Большая часть бизнеса осуществлялась в стране с помощью кредита. Люди в том случае соглашались иметь с вами дело, если они верили, что у вас есть деньги. И пока они верили, вы могли тратить, — на этом и было построено все гигантское здание спекуляции; каждый рассчитывал иметь еще больше и поэтому еще больше тратил, а в таком мире уже невозможно было установить разницу между воображаемым и реальным. И вот вдруг кто-нибудь начинал сомневаться и просил у вас доллар, а у вас этого доллара не оказывалось, и вы бросались за долларом к другим, но ни у кого не было доллара; тогда потребность в долларе охватывала всех поголовно — и это называлось паникой. Когда нарисуешь себе эту картину, то появляется такое ощущение, как если бы ты стоял на поле и думал, что у тебя под ногами твердая почва, но вдруг она начинает колебаться и трескаться, и ты видишь, что поле-то ледяное, и на него ярко светит солнце, и почва становится все более зыбкой.
VТеща Ланни терпеть не могла опекунов, назначенных ее покойным мужем, однако приходилось с ними ладить. Мистер Джозеф Барнс приехал в Шор-Эйкрс, чтобы поздравить молодую чету; но два других опекуна — мистер Марстон и мистер Кидл, которые почти всю жизнь были просто служащими покойного «Дж. П.», не принадлежали к «обществу» и ждали, когда их пригласят. Ирма обещала привести Ланни в контору, чтобы познакомить его с ними; но это было так скучно, что она откладывала поездку со дня на день. В конце концов мать позвонила ей — Послушай, дорогая, это просто невежливо. — После этого Ирма предложила: — Поедем сегодня днем и отделаемся раз навсегда.
Ланни позвонил дяде Джозефу и сговорился с ним. Контора по управлению имуществом Ирмы находилась в одном из огромных домов на Бродвее, и машина с трудом пробиралась по запруженной улице. Теснота была такая, что шоферу пришлось отъехать довольно далеко в поисках места, где можно было бы поставить машину, а когда он вернулся за ними, он вынужден был кружить вокруг здания, пока они не появились. Здесь автомобиль был скорее обузой, чем удобством, — на этом кишащем людьми Манхэттэне, который был куплен когда-то у индейцев за двадцать четыре доллара, а теперь люди платили столько же за клочок земли не больше кончика мизинца. На этой земле выросли дома в пятьдесят и даже в сто этажей, превращавшие улицу в узкий каньон, или гранитное ущелье. Если бы все люди, работавшие в этих домах, вдруг одновременно вышли на улицу, они наполнили бы ее в несколько слоев. Вы входили в лифт-экспресс, в маленькую тихую кабину. Когда лифт поднимался, вам казалось, что ваши внутренности отрываются, а когда он останавливался, они подпрыгивали под самое сердце.
Дядя Джозеф, высокий джентльмен изысканной внешности, напоминал своего покойного брата; он хорошо одевался, держался чопорно, но со знакомыми был довольно приветлив. У него был конек — он собирал старинные десятицентовые американские романы, на которых вырос; так как Ланни был тоже любителем литературы, это сблизило их. Дядя Джозеф являлся чем-то вроде главного конторщика у своего более блистательного и смелого старшего брата; он охранял капитал Ирмы, как святыню. На что она тратит доходы— не его дело, разве что она разрешит ему вложить эти доходы в надежные бумаги. Он надеялся, что при разногласиях по этому вопросу Ланни будет на его стороне, и поэтому принимал молодого человека с подчеркнутой любезностью. Но любезность дяди Джозефа напоминала любезность метрдотеля в главном ресторане «Ритци-Вальдорф»; оба они казались Ланни жрецами, поклоняющимися деревянному идолу, лишенному души.
Отец Ирмы завещал мистеру Марстону и мистеру Кидлу — двум другим опекунам — ежегодную ренту, дабы они могли посвящать все свое время контролированию друг друга. Они еще больше, чем Джозеф Барнс, старались угодить Ланни. Они кланялись, расплывались в улыбках, уверяли, что страшно польщены, и водили молодую чету по всем комнатам, показывая им пишущие машинки, арифмометры, картотеки; они познакомили молодых супругов с главным клерком, назвав его фамилию, а с остальными — только указав на них рукой. Ланни всегда чувствовал себя неловко, когда его возводили в ранг божества, но, очевидно, надо было научиться принимать это как должное. Затем они с женой уселись в кабинете дяди Джозефа и разрешили трем джентльменам объяснить им принципы и методы, которыми руководствовалась опека. Время от времени муж и жена важно кивали головами, выражая этим свое одобрение.
VI