Иди и возьми свой плот дорогая
Следуй по мне в город где ты умрешь.
Она хотела заплакать, но сдержалась и вздернула подбородок.
Ее туфли были почти изношены. Дорога, которая изводила ее ноги, проходила рядом с рекой.
Эту дорогу сделали римляне.
Откуда я это знаю?
Я становлюсь чем-то особенным.
Она обернулась и поискала взглядом Томаса, не зная, надеется ли его увидеть. Она знала, что он последует за ней — в том, куда она направляется, не было никакой тайны, — но была уверена, что у нее есть большое преимущество. Ее сердце слегка сжалось, когда она увидела, что дорога позади нее пуста.
Она захотела поиграть на своей птичьей флейте, но та выпала из ее сумки в реку. Гребень ее матери остался, и теперь она поднесла его к губам, подула сквозь зубья, но не смогла извлечь из него ничего похожего на музыку.
Она пошла дальше.
Ближе к вечеру она нашла симпатичный маленький фермерский домик, покрытый U-образной черепицей, которую использовали здесь. Кто бы здесь ни жил, он, должно быть, ушел; в доме не было ничего, кроме мебели и инструментов. Она подошла к колодцу в глубине участка — у нее пересохло в горле — и начала опускать ведро. Но остановилась, когда почувствовала запах, а затем и увидела, насколько тухлым был колодец.
В том колодце собралось очень мало воды и ее совсем не хватило, чтобы покрыть останки человека — в основном превратившиеся в скелет, — лежавшего на дне, его спина была скрючена так, что череп и торс были повернуты в другую сторону, а глазницы сверлили ее.
Несчастный случай? Люди все еще от него умирают?
Затем она увидела череп ребенка: виднелась только макушка и глаз, маленькая ножка лежала на камне.
Нет. Он бросил тело в колодец и прыгнул.
Да простит его Господь, раз он не смог простить Господа.
Могу ли я?
Она перекрестилась.
Не задвигался ли череп ребенка?
Не стали ли видны две глазные впадины?
Присоединяйся к нам! Расскажи нам истории о мире, где солнце светит весь день!
Она пошла обратно к дороге.
Веревка на ведре заскрипела.
Ее рука потянулась к футляру в форме флейты, висевшему у нее на шее.
Она пошла быстрее.
Она не смогла найти воды ни у дороги, ни в нескольких домах, в которых побывала. Тем не менее, она провела почти час, сидя на корточках в винограднике, где маленькие темные виноградины пережили время уборки, и некоторые из них начали сморщиваться на стеблях. Она набивала ими рот почти до отказа, пока ее не стошнило, затем она сбавила темп, поела еще немного и вздремнула под тележкой с железными колесами; к ней вернулись силы, но после еще одного часа дороги ее снова начала мучить жажда.
Томаса все еще не было.
Она упрекнула себя за то, что посмотрела.
Один дом был заселен, ставни были распахнуты настежь, но там ссорились двое мужчин; она видела, как их фигуры двигались в темноте дома, их сердитые бородатые лица становились на мгновение видны, когда они, кружа друг вокруг друга, по очереди проходили сквозь полосу солнечного света там, где не хватало черепицы на крыше. Точно так же она могла понимать только отрывки их южного языка, который был похож на французский, но не был французским68:
— Ненавижу тебя... твою... убью тебя… Нет, нет, Ты... МОЯ... ХРИСТОС... в последний раз...
Она прижалась к известняковой стене возле дома и пошла дальше, соблазнившись их колодцем, но не желая рисковать быть замеченной. Тощая свинья в загоне из переплетенных веток увидела ее и принюхалась, но затем повалилась в грязь возле своей кормушки. Она наклонилась и зачерпнула пригоршню воды из этой кормушки, а затем поспешила дальше, ее жажда стала сильнее.
И только когда она оказалась вне пределов слышимости, ее страх сменился болью, а хромота вернулась.
Она отправилась к реке Рона за час до захода солнца — ей хотелось быть подальше от нее, пока солнце не скрылось за холмами.
Там не плавали тела, и с середины реки не поднимались чудовища. Она не увидела ничего, кроме водорослей на песчаном дне у берега; половина разбитой рыбацкой лодки, застрявшей в грязи на мелководье, казалось, пролежала там очень долго, возможно, еще с тех пор, как мир и Ад начали соединяться.