Она бросила ягоду терновника, которая попала ему точно в середину лба.
— Я думаю, ты постоянно говоришь пошлости, потому что боишься увидеть, что бо́льшая часть тебя — добро.
— А я думаю, ты изменила тему. Мы должны их скрыть.
— Я так и сделаю, — сказала она.
Она подошла к нему ближе и показала кусок пергамента, обернутый лентой из золотой парчи.
— Что это? Документ на владение поместьем?
— Это приглашение.
— На что?
— Отобедать с Его Святейшеством на великом празднике воинов.
— Приглашение для того, кто лежит мертвым вон там, а не для меня.
— Ты и есть тот, кто умер.
Томас удивленно уставился на нее, не понимая ее игры.
Она подошла к мертвому графу и, расстегнув пряжку на его блестящем шлеме, стянула его с него. Она протянула шлем Томасу.
— Как же я, по-твоему, буду есть, если на мне все время будет надет этот гребаный шлем? Или разговаривать? Или...
Она протянула ему шлем.
Последние отблески света отразились в его тонкой стали цвета дыма и лаванды; в шлеме также отразилось лицо, обращенное к Томасу.
Но это было не его лицо.
Она отвела его к ручью и попросила встать на колени.
Она набрала в ладони воды и спросила, простил ли он мертвеца, чье лицо теперь было на нем.
Он помолчал, а затем сказал да, и она вылила воду ему на голову.
Она спросила его, есть ли еще кто-то, на кого он злится.
Он снова замолчал, и она ждала.
— Моя жена, — наконец сказал он.
— Ты простишь ее?
— Я не могу.
Она серьезно посмотрела на него.
— Ты можешь, — сказала она. — Если захочешь.
— Нет, — сказал он, отводя глаза в сторону.
— Тогда возвращайся в Пикардию, — сказала она и дала воде вылиться из рук.
Он посмотрел на свое отражение в ручье; было слишком темно, чтобы разглядеть его как следует, но он смог различить очертания бородатого мужчины с длинными волосами. Он снова был самим собой.
Чудо было потрачено впустую.
Дельфина вернулась к своей самодельной кастрюле с дымящимся супом и принялась за еду. Она налила немного Томасу, и они ели молча, хотя она все время смотрела на него.
Она взяла его миску и шлем и пошла к ручью, чтобы сполоснуть их.
— Хочешь попробовать еще раз? — спросила она.
— Скажи мне, что она умерла. Скажи, что ее забрала чума, и она умерла в лихорадке, сказав, что сожалеет. Тогда, может быть.
— Это так не работает. Тогда это будет не прощение, а правосудие. И притом никудышное правосудие.
— Почему это имеет значение?
— Просто имеет, — сказала она.
— Что бы нам ни пришлось делать в этом городе — а я боюсь этого города, и мне не стыдно в этом признаться, — это приведет к тому, что нас убьют, верно? Разве этого недостаточно?
Она нахмурила брови, размышляя.
— Недостаточно, — сказала она и протянула ему чистые миску и шлем.
— Что ты хочешь, чтобы я с ними сделал?
— Положи их куда-нибудь, я не знаю. Я тебе не жена.
Он бросил их на землю.
Она направилась к дороге.
— Подожди, — сказал он. — Дельфина.
Она посмотрела на него тем сонным взглядом, которого он уже начал бояться; этот взгляд означал, что она вот-вот произнесет слова, которые ей не принадлежали.
— Возвращайся в Пикардию и попроси епископа простить тебя, если он еще жив. Он отправит тебя в паломничество в Сантьяго-де-Компостела76 или, может быть, в крестовый поход, если на востоке осталось с кем воевать; вернувшись, ты придешь к епископу и скажешь слова, которых не имеешь в виду, и он скажет слова, которых не имеет в виду, и ты вернешь свой замок обратно. Если сможешь найти кого-нибудь, кто будет управлять им. И снова станешь сеньором, если кто-нибудь остался в живых, чтобы выращивать пшеницу. И тебе не придется никого прощать, быть милосердным, заботливым или обходительным, потому что здесь будут править дьяволы. Сначала они убьют хороших людей, а когда все хорошие люди будут мертвы, они придут за такими, как ты, которые были почти хорошими, но не совсем; чаши, из которых текла вода. И когда вас не станет, худшие из людей окажутся в зубах своих хозяев, потому что те, кто пал, не любят людей. Так что они отправят в Ад и хороших, и плохих, потому что на Небесах не будет другого места, кроме Ада. Не будет, без любви. Не будет, без прощения.
Томас стоял и смотрел на нее, а она на него, и наступила ночь, и в деревьях зашумел сильный ветер.
— Мы все далеки от совершенства. Ты. Я. Отец Матье. Мы все кого-то разочаровываем. Можем ли мы прощать только тех, кто согрешил против других?
Он закрыл глаза и увидел опухшее, израненное лицо священника, слабо улыбающегося при мысли о своем брате.
Если увидишь Роберта, скажи ему
Скажи ему