И ангелы Божьи стояли у стен Небес и скорбели о несчастьях внизу, и ссорились между собой, и одни говорили, что лучше погибнуть сразу, в жаркой борьбе за спасение людей, чтобы Господь, вернувшись, не застал землю безлюдной; другие кричали, что, если они уйдут за стены, Он обнаружит, вернувшись, что Небеса лишены ангелов и тлеют, а на Его троне восседает Люцифер.
И мир оказался в смертельной опасности.
Ибо раздался зов от того, кто занимал трон Петра на западе.
И раздался зов от того, кто носил корону султана на востоке.
И люди великой доблести собрались в городе у реки и поклялись взять Иерусалим, и, если не смогут удержать его, предать огню и мечу.
И доблестные мужи пустынь собрались в своих шатрах и поклялись удержать Иерусалим, а в противном случае предать его огню и мечу.
Так были подготовлены армии Армагеддона, но не в тот час, который был предсказан.
И мертвые стояли рядом с живыми, а живые не знали этого.
И Господь не дал ответа.
ТРИДЦАТЬ
О Брате Священника
Роберт Ханикотт стоял в конюшне и ломал пучок сена для одного из шести черных арабских жеребцов кардинала. Этого звали Геп78, потому что он был маленького роста, с осиной талией и злой, как оса; не такой быстрый, как другие, в беге по прямой, но способный на захватывающие дух повороты и головокружительные прыжки. Он не был любимцем кардинала, но Роберт любил его, пожалуй, больше всех в этом городе. Однако он никогда не позволил бы старику узнать об этом, иначе разрешение ездить на нем верхом было бы использовано как рычаг давления.
Он положил голову на плечо жеребца и вдохнул ореховый, мужской запах; его собственные темные волосы идеально сочетались с шерстью животного. Гепу хотелось отодвинуться от него, но не настолько, чтобы перестать есть.
— Ты такой же, как я, — сказал Роберт, — маленький, красивый и плененный. Мы оба не можем покинуть это место.
Ночной кошмар заставил Роберта встать с постели его хозяина; его старший брат Матье, священник, смеялся, купаясь в реке с солдатом. Маленькие черные дьяволы стояли на берегах и швыряли в них камни и копья, но Матье и солдат продолжали смеяться, а Матье говорил: «Это всего лишь наши тела! Вы можете дотянуться только до наших тел!» В конце концов Роберт погрузился в этот сон, когда брат заметил его в кустах. Ему вдруг стало стыдно, потому что он понял, что должен был помочь, но вместо этого предпочел спрятаться. Матье — удивительно похожий на святого Себастьян со всеми эти ужасными маленькими колючками, воткнутыми в него — перестал смеяться, указал на Роберта и сказал: «Но ты принадлежишь им, так? Весь ты, внутри и снаружи».
— Нет! — завопил Роберт, но брат и солдат ушли, выйдя из реки на берег, оставив его наедине со всеми этими черными дьяволами. Теперь они смотрели на него, и сон стал меркнуть, пока не остались только их желтые глаза, горящие, как россыпь зловещих звезд. Он понял, что сейчас они придут и заберут его в Ад.
Он проснулся весь в поту, испуганный, злой и не очень удивленный тем, что Матье нашел еще что-то, из-за чего он чувствовал себя виноватым.
— Скучный старик, — пробормотал он себе под нос, имея в виду как своего брата, так и этого дряблого кардинала, который мог спать только на животе, задрав нелепую белую задницу к верху кровати с балдахином. Роберту было уже почти тридцать пять, но он был подтянут и худощав, и ничего не выдавало его возраста; кардиналу Пьеру Кириаку79 было далеко за шестьдесят, и Роберт намеревался броситься с башни прежде, чем позволит своему телу так выглядеть.
Он услышал какой-то звук на улицах внизу, за высокими стенами дома, за небольшой рощицей испанских мандариновых деревьев, которые кардинал сажал каждый май только для того, чтобы мистраль убивал их каждый декабрь.
Женщина заплакала, потом стала кричать: «Нет! Нет! Нет», ударяя кулаком по дереву, чтобы подчеркнуть каждое слово; другая женщина, тоже плачущая, хотя и тише, пыталась ее успокоить.
Еще одна смерть от чумы, скорее всего, тем более жгучая потеря, что болезнь на самом деле ослабляла свою хватку в городе, убивая всего лишь десятки человек в неделю вместо сотен. Роберт ненавидел это время не столько потому, что боялся смерти, сколько потому, что кардинал боялся; и, поскольку кардинал боялся, он запретил своему наложнику выходить на улицу без него. Он хотел следить за каждым движением молодого человека, чтобы убедиться, что тот держится на безопасном расстоянии от незнакомцев, что он не ходит в баню, что он не задерживается слишком долго на рынке и не рискует принести это домой. Несколько дней назад Роберт чихнул, один раз, и старик посмотрел на него так холодно, что он подумал, что кардинал вышвырнет его из дома, если он чихнет во второй раз.