Как бы Роберт не презирал их, еще больше он им завидовал.
Он часто смотрел на свои руки и представлял, как бы они выглядели в изящных белых перчатках и кольцах с изумрудами и тигровым глазом поверх этих перчаток.
Поскольку на рыночной площади было больше кошек, чем людей, ему придется найти другой способ убить час или два, которые он осмеливался проводить вдали от дома кардинала.
Поэтому он отправился в апартаменты второго сокольничего папы, рыжеволосого улыбчивого мальчика, чья кровать, набитая мхом, хрустела сушеной лавандой; в этой кровати сейчас лежала женщина, но, увидев, кто поднимается по лестнице, он разбудил ее, отослал восвояси и положил две рубашки на пятно, которое они оставили.
Слуга кардинала был более редким гостем.
И очень ценным.
— Я знаю, ты высоко себя ценишь, — сказал кардинал, пока Роберт пересчитывал языком свои зубы, чтобы не слышать слов старика и не выдать своих мыслей по выражению лица. — Но я не хочу, чтобы ты говорил сегодня вечером, пока к тебе не обратятся, и тогда ты скажешь «Да» или «Нет», сопровождая это, конечно, несколькими уважительными словами. Да, милорд. Да, Ваше Высокопреосвященство. Нет, у меня достаточно хлеба.
— Да, Ваше Высокопреосвященство.
— Ты что-нибудь ел?
— Нет, Ваше Высокопреосвященство.
— Ну, тогда возьми немного инжира или еще чего-нибудь. Не стоит казаться жадным за столом. Винсент, принеси немного инжира.
Мальчик, который наблюдал за всем этим, ожидая, пока кардинал разденется, с радостью покинул комнату.
Три... четыре... пять…
— Более того, за столами в Гранд Тинеле будет полно рыцарей, причем занимающих высокое положение. Ты не будешь сидеть рядом ни с одним из них, но постарайся не... общаться с ними. Они услышат в твоей речи твои личные наклонности и возненавидят тебя за это.
Кардинал подражал Роберту, говоря твои личные наклонности, и это его задело. Несмотря на свою величественную манеру чеканить слоги, старая лиможская шлюха имела те же наклонности.
Перед его мысленным взором возникло лицо отца, и он едва не прищурился.
Двенадцать... тринадцать... четырнадцать
— Почему ты так выпячиваешь нижнюю губу, глядя на меня? Ты один из верблюдов Святого Отца?
— Нет.
— Что нет?
— Нет, Пьер.
Мужчина постарше ущипнул молодого человека за щеку чуть сильнее, чем это было бы по-дружески.
— Нет, пока не снимешь шляпу.
— Нет. Ваше Высокопреосвященство.
Роберт Ханикотт входил в Гранд Тинель, должно быть, в тридцатый раз в своей жизни, но от вида огромного зала с бочкообразными сводами у него всегда захватывало дух. В железных подсвечниках горело так много факелов, а на столах, составленных на козлах, горело так много свечей из лучшего воска, что можно было различить лица даже в дальнем конце зала, где вскоре должен был занять свой трон папа. Возле трона стояло четверо слуг, и над ним был натянут балдахин из тисненого бархата цвета винной тени, украшенного кисточками из золотой парчи. Роберт задрал голову, чтобы взглянуть на фальшивую ночь над собой; цилиндрический потолок покрывало темно-синее полотнище, усыпанное золотыми звездами, которые только человек мог бы распределить так равномерно. Распорядитель указал ему на скамью рядом с кардиналом; их было восемнадцать, словно зловещие красные пятна в почти синем зале. Он занял свое место лицом к двери, в которую только что вошел, и наблюдал, как входят другие гости.
В зале становилось все громче по мере того, как он наполнялся рыцарями и второстепенными королями. Он заметил, что с этими мужчинами пришло очень мало дам, и это заставило его задуматься, на какие развлечения намекали приглашения. Самый молодой из них был крупным парнем, красивым, с мягким подбородком; его сопровождал паж в красном испанском костюме. Что, однако, выделяло его из толпы, так это спокойные манеры. Его сдержанность и осанка противоречили его молодости.