Во имя Его святого имени и ради Его святой цели давайте вырвем сорняки, как повсюду, так и поблизости, которые слишком долго росли в Его саду.
Но я больше ничего не скажу, потому что голод делает людей глухими.
Давайте есть.
Роберт был встревожен при мысли о том, что авиньонским евреям, которые казались послушными и умными людьми и, несомненно, были одними из величайших ремесленников Прованса, может быть причинен вред.
И все же он позволил теплоте в своем сердце вызвать легкую улыбку на его лице. Слова папы так подействовали на него, что он, возможно, впервые в своей жизни почувствовал себя частью чего-то огромного и чудесного.
ТРИДЦАТЬ-ОДИН
О Пире и об Охоте на Оленей
Паж графа д'Эвре побледнел так сильно, что герцог Валуа, сидевший справа от них, спросил, хорошо ли себя чувствует молодой человек.
— Да, милорд, — ответил паж. — Я… Я не выспался так хорошо, как следовало бы, из-за волнения при мысли о возможности увидеть Святого отца.
— Съешь хороший кусок говядины, мальчик, это разгонит кровь. И полей все это вином, но не слишком много, — сказал великий человек.
— Мы не заслуживаем такой доброты, милорд, — сказал граф д'Эвре, получив сильный удар по плечу от старшего лорда как раз перед тем, как они оба подняли головы и увидели блюда, торжественно плывшие из гардеробной.
Казалось, каждое существо, которое летало, плавало или ходило, нашло свой путь к столам на козлах в Гранд Тинеле. Лебеди, обвившие друг друга шеями, словно влюбленные, плавали среди армад кур и перепелов, над которыми развевались паруса из лебединых, голубиных и павлиньих перьев; эти флотилии рассекали голубые «воды»-тарелки, заполненные крабами, креветками и всевозможной рыбой, повторяясь через каждые два ярда, чтобы любой гость мог дотянуться до своего любимого блюда. Однако, прежде чем гости приступили к трапезе, распорядитель обошел оба стола, наклоняя над каждой тарелкой странное маленькое коралловое деревце, украшенное зубами акулы и рогами нарвала; говорили, что эти подвески дрожат в присутствии яда. Они не задрожали. Папа позвонил в маленький колокольчик, призывая к началу трапезы, и разговоры в комнате стихли, когда послышались звуки еды.
Для Томаса это было нечто большее, чем просто пир в дьявольском нормандском замке. Однако он поел, и поел хорошо. Мальчик-слуга наполнил его кубок вином, и он почувствовал руку Дельфины на своем запястье. Он посмотрел на нее, на ее коротко остриженные волосы, на ливрею погибшего наваррского пажа, на ее нарождающуюся грудь, туго обтянутую платком. Ее серые глаза пронзили его. Она покачала головой.
— Что? Почему? — спросил он.
Она наклонилась ближе и прошептала:
— Просто не делай этого.
Он тоже прошептал:
— Яд?
— Нет.
— Это проклянет мою душу?
— Я... я так не думаю.
— Что тогда?
Раздраженная, она сказала:
— Тогда просто выпей вино.
Он долго не пил.
Потом он забыл и выпил.
Это было хорошее вино.
Он смахнул каплю с губ как раз в тот момент, когда виолончелист, которого представили как лучшего в Арагоне, вышел на середину зала, заканчивая настройку. Он начал, наполняя комнату своими печальными, экзотическими ритмами и сложными переходами. Томас знал эту музыку так же хорошо, как и этот человек. Это была та самая песня из ночного турнира в замке. Как и на том пиру, мужчина переходил от гостя к гостю, и Томас почувствовал, как у него внутри все похолодело при мысли о том, что его узнают.
Музыкант действительно посмотрел Томасу прямо в лицо, но не дольше, чем герцогу Валуа; должно быть, он увидел только самодовольное, моложавое лицо графа д'Эвре. Когда мужчина прошел мимо, покачивая бедрами в такт музыке, Томас облегченно выдохнул и осушил свой кубок.
Дельфина наступила ему на ногу, и он свирепо посмотрел на нее.
Она ответила ему таким же взглядом.
За виолончелистом последовали другие музыканты, а гости принялись крушить сначала эту армаду, а затем крестообразные груды самых вкусных пирожных, нуги и марципанов, которые Томас и Дельфина когда-либо видели. Наконец со столов убрали все, кроме вина, и начались другие развлечения. Медведь танцевал под звуки барабана и флейты; акробаты становились друг другу на плечи и кувыркались. Распорядитель извинился за отсутствие шута; из Дижона должен был приехать поистине великолепный шут, но, должно быть, задержался.