— Откуда ты это знаешь? Сны?
— Да. И я видела, как нечистый поднял сегодня ночью, собирая урожай в своих виноградниках. А те девушки...
— Девушки?
— Олени в Гранд Тинеле. Они были приготовлены перед большим камином в гардеробной, где их не было видно. Их надушили, затем наполнили теплым оливковым маслом и медом, а затем прислонили спиной к огню, чтобы согреть чресла. В рот и в руки положили горячую медь, чтобы их согреть. Чтобы никто не заметил. Что они мертвы. Рыцари и кардиналы общались с мертвыми.
Томас обернулся, и его массивный силуэт заслонил лунный свет, но не прохладный ветерок, дувший в окно.
— Дьявол в папских одеждах… у него есть имя?
Девочка произнесла что-то так тихо, что он не расслышал.
Он попросил ее повторить, и она пошевелила пальцем, заставляя его наклониться.
Она прошептала имя ему на ухо, как будто сама стена могла ее услышать.
Ветер забросил в окно опавший лист платана.
Томас закрыл ставни и опустил засов.
— И что мы собираемся делать с этим… Баал'Зебудом?
— Зебутом.
— И что мы с ним сделаем?
— И это ты тоже знаешь, — ответила она.
Его рука уже держала ржавое копье из Иерусалима.
ТРИДЦАТЬ-ТРИ
О Саде Папы
Роберт Ханикотт держал в руке маленький яркий цветок, отмечая его хрупкость; он, конечно, видел его раньше, в этом саду или в другом — его гроздья были ярко-желтого цвета, — но он никогда не обращал внимание на травы и цветы. Он попытался вспомнить название цветка.
— Пижма, — сказал папа. — Раздави его, Роберт.
Он сделал, как ему было сказано, и уткнулся носом в ладонь.
Папа Климент улыбнулся, увидев выражение его лица, которое выражало нечто среднее между откровением и отвращением.
— Именно так. Его аромат бросается на нас, поражает и оставляет неуверенными в том, как к нему относиться. Столько силы в чем-то таком крошечном. Цветы апельсина обладают такой же силой; я имел удовольствие нюхать цветы, привезенные из Неаполя, когда королева Джованна была здесь; но они просто радуют глаз, тогда как пижма вызывает недоумение. Ты, кажется, озадачен, юный Роберт. По какому поводу ты хотел меня видеть?
В саду, высокие стены которого, к счастью, защищали его от ветра, хлещущего по аллеям Авиньона и ослепляющего горожан песком, было прохладно.
Вдалеке, в более унылой части папских садов, где выращивались продукты питания, женщины собирали лук и репу, которые отправляли в пиньотту86, где папа проявлял свое великодушие, раздавая еду авиньонским беднякам. Довольно простая задача, теперь, когда чума так сильно проредила их ряды; она безжалостно свирепствовала в бедных кварталах, в результате чего на некоторых улицах совсем не осталось живых.
Раздался рев льва.
Второй лев, сидевший в клетке по соседству с первым, недовольно расхаживал взад-вперед, а затем свернулся калачиком в задней части своего вольера. Кардинал хотел спросить, откуда взялся новый; он был крупнее Мизерикорда, добродушного самца, которого папа получил от короля Богемии перед смертью Иоанна Слепого в Креси, и Мизерикорду не нравился сосед. У нового льва было слишком много черного в гриве, а глаза были посажены слишком широко — этого можно было бы и не заметить, если бы рядом с ним не было другого великолепного льва, хотя Мизерикорд явно не хотел находиться рядом с новым; он забился в самый дальний угол своей клетки.
Роберт взглянул на кардинала Кириака, который вежливо ждал вне пределов слышимости, наблюдая за белоснежным павлином, раскинувшим свои перья почти по его обутой в туфлю ноге. Кардиналу не нравилась близость между великим человеком и тем, кто когда-то следил за свечами папы, и не в последнюю очередь потому, что он опасался, что мальчик (уже не мальчик, но по-мальчишески крепок телом и энергией) попросит, чтобы его забрали из дома кардинала. Кардинал знал, что в последнее время был не слишком щедр к своему наложнику, но не мог переломить себя; интеллектуально мальчик был кем-то вроде собаки, которая так сильно боится, что ее лягнут, что это казалось обязательным.
— Ваше Святейшество, мне приснился сон, который меня встревожил. Возможно, я не должен позволять таким вещам нарушать мой покой.
Рука папы проплыла перед глазами Роберта, которые были устремлены куда-то влево от ног Святого отца; он грациозно поднял ее, привлекая внимание молодого человека, пока тот не обнаружил, что смотрит в глаза папы, синие, цвета океана. Это был жест, знакомый ему еще с тех времен, когда еще прислуживал ему; этот папа не настаивал на подобающем уважении, как другие влиятельные люди.