Среди погибших были три кардинала, один из них — Ханикотт, брат священника — был назначен накануне вечером.
Неужели это было прошлой ночью?
С тех пор столько всего произошло.
Но что?
Кардинал Ханикотт был раздавлен у входа в часовню, где многие пытались спрятаться, его мантия и тонкие перчатки были запачканы кровью. Один из многих, похожих друг на друга в смерти, сочетавшихся браком под каменными ангелами и дьяволами, которые возвышались над дверью.
Но Ханикотт был в центре.
Каменный дьявол держал его за волосы.
Каменный святой держал его за руку.
Томас спал в поле с другими работниками.
Он ел пищу из пиньотты.
Он выбросил свою кольчугу в реку и работал в простых штанах и длинной рубахе рабочего.
Он повсюду искал девочку, расспрашивал каждого дважды, но никто не видел ее с той ночи, события которой стерлись из памяти всех людей, кроме него; он расспрашивал солдат, которых видел стоящими рядом с Его Святейшеством во Дворе чести как раз в тот момент, когда папа столкнулся лицом к лицу со своим фальшивым двойником. Она была тогда с ними, они помнили ее, но никто не мог сказать, что с ней стало.
Он подумывал о том, чтобы попросить аудиенции у самого папы, но его положение было таким низким, а у понтифика теперь было так много забот.
Он видел Святого отца несколько раз: тот благословлял усопших, и от его дыхания поднимался пар в холодном октябрьском воздухе. Этот Климент был уже не тем человеком, который руководил праздником в Гранд Тинеле и вызывал мертвых оленей. Этот папа излучал благожелательность, и улыбка теперь была у него в сердце, а не на лице. Он выступил с речью перед собором Святого Петра, в которой просил всех людей молиться о Божьей милости и о скорейшем восстановлении. Он сказал, что долго болел лихорадкой, и попросил у них прощения за свою глупость. Во время эпидемий не должно быть крестовых походов — сеньоры нужны в своих владениях. Не должно быть и еврейских погромов, и любой, кто причинит вред детям Израиля, будет лишен помощи церкви. Папа уже приказал де Шолиаку, своему верному врачу, упорядочить усилия других врачей, христиан и иудеев, которые теперь, в печальном согласии, вправляли множество сломанных костей и зашивали бесчисленные рваные раны.
В последний день пребывания Томаса в Авиньоне он нашел свой меч.
Тот упал в канаву и сломался.
Он посмотрел на лезвие, на зазубрины на нем, пытаясь вспомнить, откуда взялись самые глубокие из них. Перед его мысленным взором возникли смутные картины разбоя и войны, но он не пытался сделать их более отчетливыми. Он позволил им рассеяться. Томас прижался губами к искалеченному лезвию, но не из-за причиненного им вреда, а из-за следов крови девочки, которые все еще оставались на нем. После долгого сидения на корточках он оставил меч там, где тот лежал; какой-нибудь торговец найдет его и продаст в утиль, все вместе: лезвие, перекрестие, наконечник, навершие, деревянную рукоять и оплетку из оленьей кожи.
Он надеялся, что все это окажется полезным.
Он отправился на север.
Наступил ноябрь.
Чума перекинулась из Франции в Англию.
Томас продавал свою работу везде, где только мог; он отказался от предложения служить в гвардии сеньора, сказав, что у него нет меча и он не хочет никакого. Вместо этого он продал этим людям свою лошадь и отправился в поля, где рабочие, которых сейчас было так мало, могли приходить и уходить, когда им заблагорассудится, и дорого продавать свой пот.
Теперь здесь правили деньги.
Большинство направлялось на юг из-за климата, но он отправлялся туда, где было меньше всего рабочих рук.
И, постепенно, возвращался домой.
Он научился фермерскому делу, восполняя силой то, чего ему недоставало в знаниях. Но потом он приобрел и знания. У него появились друзья.
Трое из них отправились с ним в Нормандию.
Она увидела, как четверо мужчин в лохмотьях и фартуках идут по дороге, неся инструменты и мешки. Когда начался дождь, они укрылись в ее сарае. Их можно было простить за то, что они считали ее землю заброшенной; поле заросло сорняками и на всех фермах на мили вокруг было тихо. Летом на эту часть Нормандии обрушилась чума, унесшая сначала ее мать, а затем и ее любимого отца. Это было последнее, что она помнила.
Этим утром она проснулась на своем дереве, было пронизывающе холодно.
Август закончился.
Ее отец все еще лежал на кровати, где проиграл свою борьбу с чумой, но теперь он был похож на скелет, давно умерший. Куда делись месяцы, было выше ее понимания.