Сеньор практически вскочил со стула; он схватил ложку с головы центральной обезьяны и стал, чавкая, есть нежное мясо, скривив лицо в экстазе.
— Священник! — воскликнул он, — как ты скажешь «Это мой мозг»?
Священник выглядел ошеломленным.
— Ну?
— Er...на латыни?
— Нет, на гребаном фламандском. На латыни, на латыни! О чем еще можно спросить священника-педика?
— Ну... Hoc est cerebrum meum18. Но это слишком близко к...
— Обезьяна может говорить на латыни, так?
— Если обезьяна вообще может говорить.
Лорд снова отхлебнул с ложки.
— Hoc est cerebrum meum, — произнес он самым писклявым обезьяньим голосом, на который был способен. Потом снова погрузил ложку в голову обезьяны и целенаправленно поднес ложку с мозгами к губам священника. — Скажи это, — приказал он.
— Я бы предпочел этого не делать, — сказал священник, неловко поеживаясь.
Вельможа прижал ложку к нижней губе священника.
— Скажи это!
— Милорд, — ровным голосом, но с твердым взглядом произнес Томас.
— Я... я... простите меня, но нет.
— Милорд, — сказал Томас, слегка отодвигая свой стул. Теобальд де Барентен, сидевший напротив, тоже отодвинул свой стул.
В зале воцарилась тишина.
Сеньор бросил на Томаса такой взгляд, что тот внезапно увидел льва, убивающего старика на песке под улюлюканье толпы. Видение исчезло так же быстро, как и появилось.
— Очень хорошо, — сказал сеньор мягко-примирительным тоном, — священнику не обязательно говорить для нас по-латыни. Но он не получит мозги, пока не скажет. И никакого вина, пока не съест мозги.
С этими словами он повернулся к священнику спиной и направился с ложкой обратно к Трем Королям.
Священник прочистил горло.
— Hoc… Hoc est cerebrum meum, — тихо сказал он.
Лорд повернулся, мягко улыбаясь, и поднес ложку ко рту священника, который открыл рот, принимая полную ложку соленого, пахнущего чесноком мяса.
Это было лучшее, что он когда-либо пробовал.
Служанка наполнила его кубок.
Как раз в этот момент сеньор заметил, что лирник перестал играть, чтобы понаблюдать за противостоянием. Он схватил маленького человека за руку, подтащил к столу и тремя сокрушительными ударами сломал ему кисть тяжелой оловянной кружкой. Музыкант закричал и убежал, уронив свою колесную лиру, которая тоже сломалась.
— Где виолончелист?
— Спит, сир, — спросил герольд. — Он играл для нас всю прошлую ночь.
— Разбуди его.
Томас и священник наелись до отвала. Томас не стал есть обезьяну, но наполнил свою тарелку кусками странного мяса, которое он обильно полил пьянящей подливкой. «Что это?» — спросил он служанку.
— Олень, баран, дикий кабан, — ответила она. — Все это прожарено вместе.
— На вкус как у кабана, но кости необычные для кабана, — сказал Томас.
— Возможно, я ошибаюсь. У моего господина в клетках звери из многих стран, и их едят, когда ему заблагорассудится. Или, возможно, это еврей.
Мужчина рядом с Томасом так расхохотался, что чуть не подавился.
Виолончелист, бледный от усталости, был очень искусен. Он выглядел как мавр и двигал бедрами в странных и чувственных позах, перебирая сладкие, как мед, струны. Томас опьянел, а священник опьянел еще больше. Томас заметил, что отец Матье рассеянно наблюдает за музыкантом.
— Господи Иисусе, ты действительно педик, — рассмеялся Томас, хотя в его глазах не было смеха.
— Нет! Просто музыка. Я в восторге от нее. Я никогда не слышал ничего подобного, — сказал священник. С его носа скатилась крупная капля пота. — Или почти никогда.
Томас заметил, что женщина, сидевшая рядом с сеньором, устремила на него скучающий взгляд. Огонь в камине и множество факелов заставляли ее головной убор гипнотически мерцать. Она была красива, намного красивее, чем он заметил раньше. Он слегка приподнял свой кубок в знак приветствия, на что она ответила тем, что окунула большой палец в обезьянью голову и положила его в рот. Томас увидел, как на мгновение дрогнул ее язык, и понял, что рана, которую он получил в Сен-Мартен-ле-Пре, полностью зажила.