— Я не знаю, хочется ли мне петь, — сказала она.
Он все равно попросил ее спеть.
Свет падал на красивые волосы ангела, и вся улица внезапно наполнилась запахом сосен и можжевельника.
Она запела.
Хей, зарянка-крошка, хей-хо
Споешь ли для меня, хей-хо?
Твою праздничную песню
Из груди твоей прелестной,
Споешь ли для меня, хей-хо?
Хей, зарянка-крошка, синг-хей,
Ты летишь в свое гнездо, синг-хей?
В домик милый твой из прутьев
И к птенцам твоим пречудным,
Ты летишь в свое гнездо, синг-хей?
— Эй, там, внизу! — крикнул мужчина из окна второго этажа. — Я знаю эту песню. Ты из Нормандии?
Девочка кивнула.
— И я. Моя мама пела нам ее по дороге в церковь. Я не слышал ее двенадцать лет, а то и больше.
— Мне ее тоже пела моя мама.
— Ты здорова?
Девочка кивнула и показала ему свою шею.
— Все трое?
— Клянусь кровью нашего спасителя, — сказал священник.
— Вам не следует сейчас находиться на улице. Уже почти стемнело.
Томас остановил тележку.
— Вы знаете, что происходит после наступления темноты? — продолжил мужчина.
— Нам некуда идти, — сказала девочка.
Мужчина оглянулся через плечо и обменялся с кем-то несколькими словами. Затем он снова посмотрел на них.
— Я накормлю вас, всех троих, если ты споешь эту песню для меня еще раз.
Жеан де Руан был резчиком по дереву. Он продавал деревянные статуи Христа и святых, но особенно Марии, в своем магазине на первом этаже, а они с женой жили над ним. Его успех означал, что они не делили свой дом с другой семьей, как это было принято у большинства торговцев. Мастерская содержалась в порядке, если не считать беспорядочных куч стружки, и священнику было неловко заводить мула внутрь.
Жеан настоял на своем.
Пока гости усаживались за стол, расположенный между кухней и мастерской, Жеан достал бутылку светлого спиртного, поставил на стол бокал и налил в него немного. Сначала он протянул бокал девочке.
— Ты узнаешь это?
Она поморщилась, но кивнула:
— Папе это нравилось.
— В Нормандии это нравится всем папам. Его готовят из лучших яблок во Франции.
Он пустил бокал по кругу. От этого блюда у всех в желудках разгорелся приятный огонек.
Священник принялся расхваливать работу мастера. Томас, узнавший его стиль с длинными головами, спросил:
— Это ты вырезал Христа по эту сторону моста?
Резчик по дереву покраснел от гордости и приподнял свои густые каштановые брови, которые почти не сходились к переносице:
— Да, я.
— Чудесная фигура, — сказал священник. — Приятное напоминание о любви Христа после несчастий в Отель-Дье.
— На самом деле, ее заказало аббатство, надеясь, что она защитит от чумы. Но у нас есть чума. И еще кое-что похуже.
— Похуже? — спросил священник, не недоверчиво, а с надеждой на подробности.
— Вы будете спать в моей мастерской. Держите окна закрытыми и зарешеченными. Если кто-то из вас воспользуется ночным горшком, не открывайте окна, чтобы выбросить содержимое, до утра. Они приходят не каждую ночь, но прошла уже почти неделя. Они должны прийти.
— Кто должен?
— Если вы услышите чьи-то тяжелые шаги на улице, молитесь усердно, но тихо и держитесь подальше от окон. И если кто-нибудь постучит, не открывайте.
— Кто постучит?
Жеан бросил взгляд на девочку, затем покачал головой и глубоко вздохнул.
— Кто будет ходить?
— Мы не знаем. Никто из тех, кто видел их, не выжил.
Жена Жеана, Аннет, принесла тарелки с черствым хлебом и остатками жидкого супа. «Не стесняйтесь доедать, мы уже поели», — сказала она. Растроганная ее добротой и простым красивым лицом, девочка поцеловала ей руку. Женщина погладила ее по волосам. Девочка внезапно почувствовала боль в этой женщине, как отражение ее собственной боли. Одна из них потеряла дочь, другая — мать. Каждая из них увидела частичку умершей. Это было горько, но очень сладко и хорошо. Аннет прижала голову девочки к груди, сначала неуверенно, но потом с большим волнением, и заплакала, уткнувшись в ее волосы.
— Как тебя зовут, маленькая птичка?
— Дельфина.
Они плакали вместе и обнимали друг друга, когда священник посмотрел на Томаса, а Томас опустил глаза, испытывая глубокий стыд.
За те недели, что они провели вместе, ни один из мужчин ни разу не спросил, как ее зовут.
Вскоре ликер закончился, угли в камине остыли. Посовещавшись вполголоса со своей женой, резчик по дереву взял в руки шляпу и спросил Томаса и священника, можно ли разрешить девочке спать в одной постели с Аннет; Жеан вместе с другими мужчинами постелет себе на полу в мастерской. Они кивнули.