Его маленький паж Рену и оруженосец Томаса Андре подбежали вместе с цирюльником-хирургом и помогли раненым слезть с лошадей. Томаса тошнило от боли и от всей крови, которую он проглотил, а глаз над стрелой не переставал слезиться.
Хирург с помощью ножниц вырезал стрелу из спины графа, чтобы тот мог лечь и умереть; граф де Живрас был более важным человеком, чем Томас, но хирург поухаживал и за Томасом, потому что видел, что тот может выжить. Он повалил здоровяка на землю и засунул камень ему между задними зубами, чтобы рот оставался открытым, затем надрезал уголок рта и, с помощью ножниц, перерезал древко. Он вытащил наконечник из языка — ничто еще не причиняло Томасу такой боли, — а затем вытащил древко из щеки. Его руки были скользкими от крови, и хватка то и дело соскальзывала. Он хотел было зашить щеку Томаса, но кто-то схватил его за рукав с криком: «Королевский музыкант ранен, король зовет тебя!» и он исчез.
Паж держал сеньора за руку, пока Томас слушал его тяжелое дыхание — граф уходил. Он умер, стиснув зубы и дрожа всем телом. Он был в сознании до самого конца и понимал, что с ним происходит, но не плакал. Томас заплакал — и не только из-за собственной боли, но и когда убедился, что великий человек мертв.
Это был худший день в его жизни.
С помощью оруженосца Томас сел и увидел, что вторая волна тоже отступила, хотя некоторым удалось подобраться достаточно близко, чтобы обменяться ударами возле знамени принца Уэльского. Вскоре с ними было покончено, и наступило затишье. Теперь босоногие валлийцы выбегали из рядов англичан и вонзали ножи в глаза и забрала лежащих на земле ошеломленных рыцарей, убивая их с такой же легкостью, с какой мальчишки охотятся на крабов.
Глаз Томаса сам по себе закрылся, поскольку поврежденная сторона лица распухла. Проходившие мимо мужчины его не узнавали. Тут подошел человек в королевской ливрее и забрал боевого коня Томаса, который был весь в мыле и потупил голову, и его кроткую вьючную лошадь, которая всегда пританцовывала из стороны в сторону, когда чувствовала запах салата-латука. Больше он не видел ни одну из своих лошадей.
Солнце зашло, но разбитые французы все еще собирались отрядами снова и снова, чтобы в сумерках скакать на англичан. У Томаса на мгновение появилась надежда, когда он увидел, что ветряная мельница рядом с английским королем охвачена пламенем, ее огромные лопасти поворачивались, как у медленно вращающегося колеса в Аду; но англичане сами подожгли ветряную мельницу, чтобы дать своим лучникам свет для убийства.
Уже час как стемнело, когда раздался сигнал к бегству. Французы больше не могли атаковать; англичане спускались со своего ступенчатого холма, и ничто не могло их остановить. Томас внезапно осознал, что остался один — он не знал, где его оруженосец, и не мог вспомнить, когда видел его в последний раз. Крики раненых, которых убивали на земле, становились все ближе, как и грубая, отрывистая речь их убийц, теперь уже уверенных в себе и перекликающихся друг с другом. Томас выпрямился, насколько мог, спрятав меч за спину, готовый отрубить ногу валлийцу, прежде чем умереть. Он услышал стук копыт и спросил себя, не собирается ли его прикончить английский рыцарь. Он повернул голову. Это был его оруженосец с лошадью, старой усталой клячей из обоза. Томас попытался заговорить, но заплакал, когда его распухший язык коснулся неба. Андре жестом велел Томасу молчать и, приложив некоторые усилия, помог ему подняться, а затем усадил на широкую спину клячи. Он сам сел перед своим хозяином, держа на спине огромный вес Томаса, взял поводья, и они легким галопом поскакали прочь из Креси-ан-Понтье. Ночь была очень темной. Безымянный конь иногда сбавлял ход, чтобы избежать столкновения с телом того, кто пытался бежать, но скончался от ран; погибло так много людей, что Томас не мог этого понять. Равнину под английскими позициями можно было бы назвать долиной клерков, потому что потребовалась бы целая армия людей с перьями и полевыми столами, чтобы записать имена и звания погибших французов.
Томас поправлялся в городе Амьене, где его оруженосец заплатил хирургу, чтобы тот его осмотрел.
— Хорошо, что у стрелы был бодкин33, — сказал хирург, смазывая проколотую щеку сначала вином, а затем яичным белком. — Будь у нее бродхед34 — никогда бы она не вышла наружу. Я и так боюсь, что язык распухнет и убьет вас, поэтому испытываю искушение его отрезать. Но тогда чем бы вы будете молиться?