— Не имею ни малейшего гребаного понятия. Я отослал его прочь, а не взял с собой в ад, но он, похоже, нашел другой. Вероятно, женился на англичанке и повесил на ее сиськи кучу отпрысков.
Теперь глаза резчика по дереву были открыты. Томас перевел на него пристальный взгляд.
— Как много ты слышал?
— Больше, чем я скоро забуду.
Томас глубоко вдохнул, словно собираясь выругаться, но, рассказав свою историю, он смягчился. Он позволил священнику положить руку ему на плечо, затем опустил голову. Резчик по дереву тоже сел и положил руку на другое плечо Томаса.
У резчика по дереву, Жеана, почти не осталось еды, и ему пришлось пойти на рынок. Обычно он делал это сам, неся коромысло с двумя корзинами, закрыв лицо тряпкой и стараясь держаться как можно дальше от других; однако сегодня Дельфина настояла на том, чтобы пойти с ним. Это означало, что Томас тоже пойдет. Священник едва не умирал от тоски по вину, а дела в квартале обстояли так скверно, что Аннет не хотела оставаться одна. Мул тоже не хотел, но его не спросили.
Аннет подошла к сундуку, стоявшему в изножье ее кровати, и достала оттуда пару красивых желтых шерстяных чулок, которые когда-то принадлежали ее дочери, а также пару деревянных паттенов36, которые привязывали к подошвам ботинок, чтобы защитить их от грязи и всего худшего, что было на парижских улицах. Она подарила их Дельфине и расчесала ей волосы, напевая ту же нормандскую мелодию, которую девочка пела под их окном прошлой ночью. Она улыбалась больше, чем Жеан видел за несколько месяцев.
Когда они ушли, был полдень.
Впятером, держась поближе друг к другу, они прошагали целую милю по извилистым улицам; витрины магазинов были закрыты ставнями, несколько открытых окон на верхних этажах смотрели на них пустыми глазницами. Другие группы жались друг к другу, и никто не разговаривал. Мимо них проехала повозка, заставив их прижаться к зданиям, и кучер сказал: «Осторожно» так механически, словно разговаривал сам с собой. В сточных канавах и иногда на крышах бегали крысы, но в остальном все было так тихо, что отдаленный собачий лай звучал как музыка.
Однако, когда они приблизились, стало шумно.
Рынок на улице Мон-Фетар был одним из немногих мест, где все еще собирались люди, и, следовательно, был одним из самых опасных мест в столице. Многие участки, где когда-то стояли киоски, теперь пустовали, а те, что остались, отдалились от своих соседей, как зубы от старых десен.
Тем не менее рынок, даже такой урезанный, представлял собой богатое зрелище.
Желтые вьюрки порхали и щебетали в клетках; акробатка ходила задом наперед на руках с нарисованными глазами на попе и перчатками большого размера на ступнях; испанец ругал двух маленьких собачек, которым надоело кружиться на задних лапах, пока он играл на рожке.
Люди кричали и торговались, как и до болезни, только делали это подальше друг от друга. Разносчики нараспев зазывали собравшихся:
Соль из Бретани и Франш-Конте,
Что спасет твою плоть, если ты ее не купишь?
Индиго, индиго-драгоценный и голубой,
как грудь павлина и его гордый хвост.
Кто купит мой мускус? Кто хочет заняться любовью?
Кролик, лиса и, в свою очередь, голубь.
Девочка, которая шла совсем рядом с группой, пока они пробирались по безлюдным улицам, теперь позволяла тащить себя то туда, то сюда, то отставая от группы, то неуклюже семеня впереди, так как она не привыкла носить паттены на ботинках. У нее было ощущение, что на этом рынке можно найти все, что она искала в Париже, но она полюбила блеск рынка как ребенок, который слишком долго сидел тихо. Она полюбила краски и оживленную торговлю, но особенно шум. Звуки иностранных языков особенно радовали ее, напоминая о том, что за горизонтами Нормандии и Парижа лежит целый мир: мир разнообразных провинций и бесчисленных городов и деревушек, которые, возможно, еще не все умерли.
На рынке Мон-Фетар не было недостатка в иностранцах; немцы, склонившись над штабелями железа, брызгали пивом сквозь усы и перекрикивались. Испанцы пели «Cuero, cuero, cuero de Córdoba»37 над обувью из такой тонкой кожи, что сквозь нее почти можно было видеть свет. Богемцы38 ритмично постукивали по свинцовым пластинкам и пели загадочные песни, скорее для развлечения, чем для того, чтобы привлечь внимание публики.
Дельфина полюбила их всех.
Самый большой и красивый киоск был у флорентийцев; они жили в городе давно и разбогатели, продавая ярко-красную флорентийскую шерсть мотками, которые притягивали взгляд с тридцати шагов. Теперь они носили чумные маски, делавшие их похожими на ужасных птиц. Перед ними стоял стол с чашей с водой, в которую нужно было опустить деньги, так как считалось, что это очистит их от дурного воздуха. Эти торговцы научились демонстрировать свои ткани с помощью двух палочек, и они развернули и замахали ими перед Аннет, когда она подошла ближе, хотя и не совсем близко; небольшие штабеля кирпичей отмечали границу, за которую нельзя было переступать ногам покупателей.