Томас вздохнул.
— Мул мне понравился.
— Что тебе на самом деле приснилось?
— Мне приснилось, что у моего брата нет ног.
— У того, что в Авиньоне? Катамита?
— У меня есть только один брат. Он ходил на костылях, как человек на ходулях, но был мрачным и печальным. Я кормил его с руки, как будто он был птичкой, но он не был благодарен. Он ненавидел меня за мои ноги.
— Этот звучит лучше, чем предыдущий. Возможно, тебе стоит вернуться ко сну.
Священник посмотрел на небо:
— Что там наверху?
— Если священник не знает, откуда знать мне?
— Хм. Может быть, священник получше знал бы.
Он наклонился и смахнул дождевую воду с набедренной повязки рыцаря. Томас пристально посмотрел на отца Матье.
— Тебя ведь не лишили сана или чего-то в этом роде, так?
— Возможно, надо было это сделать. Но нет.
— Просто ты не всегда выглядишь как священник.
— Забавно. Я чувствовал то же самое с того дня, как принял сан.
— Тогда почему ты это сделал?
— Как и большинство других. Меня послал отец.
— Почему ты не пошел по его стопам?
Священник ничего не сказал.
— Ну?
— Он был солдатом.
— И?
— Неужели я кажусь тебе солдатом?
— Ни капельки.
— И все же я герой по сравнению со своим братом.
Томас хмыкнул, представив, как он будет смотреть на своего сына, если тот окажется слишком слаб для оружия. Он представил, как выбивает из него это чувство и делает из него мужчину. Ему пришло в голову, что отец священника, вероятно, пытался.
— Наш отец часто говорил: «Раз Бог послал мне только дочерей, я пошлю тех, что с бородой, исполнять приказы, а остальных — возвращать сыновей обратно».
Томас усмехнулся.
— Да, наверное, это забавно, — сказал священник, — в первые десять раз.
Томас отпил из своего шлема.
Вдалеке прогремел гром.
— Нас ждет еще больше, — сказал Томас.
Священник кивнул.
— Можно я расскажу тебе?
— Что именно? — спросил Томас.
— То, что я сделал.
— Я бы предпочел, чтобы ты не рассказывал.
— Я знаю.
— Тогда зачем спрашивать?
Священник обхватил себя руками, спасаясь от холода.
— Мне больше не перед кем исповедоваться.
ЧЕТЫРНАДЦАТЬ
О Запятнанном Священнике и Мести Вдовы
За два месяца до того, как в Сен-Мартен-ле-Пре пришла чума, отец Матье Ханикотт влюбился. Его руки дрожали, когда он надевал ризу и готовил свечи и благовония, а когда он произносил проповедь, его левая подмышка покрывалась холодным потом, хотя в тот май по утрам было еще прохладно. Ему показалось странным, что страдала только левая подмышка; возможно, подумал он, потому, что она располагалась ближе к сердцу. И в то утро его грех по-прежнему был только в сердце.
В тот момент, как он подошел к алтарю, его прошиб пот; даже стоя спиной к пастве, он думал о том, где будет стоять объект его привязанности: в трех или четырех рядах позади, как всегда ближе всего к проходу, на уровне витража, изображающего дев со светильниками в руках.
Он даже мог отличить кашель молодого человека от кашля остальных прихожан.
В этот день объект был одет в свою лучшее серое котарди45, плотно застегнутое на все пуговицы, и стоял, выставив одну ногу в проходе, что другие приняли за грубость, но на самом деле это было сделано для того, чтобы лучше продемонстрировать его ярко-красный чулок и длинную, с красивыми икрами ногу в нем.
Когда отец Матье совершал Евхаристию, он старался сосредоточиться на словах, которые произносил, но потом почувствовал, что обливается холодным потом, и понял, что от него воняет. Этот новый аромат любви ударил в нос острой нотой, напоминающей сыр, соль или металл, или сочетание всех трех. Его внутренняя сутана так пропиталась страстью, что он снова вспотел, пока нес ее прачкам, и покраснел, когда забирал обратно.
Отец мальчика был деревенским старостой, в обязанности которого входило быть связующим звеном между фермерами и их сеньором. Как это часто бывало со старостами, Сэмюэлю Эберу не доверяли ни тут, ни там. Сеньор считал, что он отпускал крестьян слишком рано, когда они отрабатывали в его имении обычные два дня в неделю. Это было правдой. Но многие жители считали, что Эбер был слишком скрупулезен в подсчете и взвешивании доли скота и урожая, которую они должны были отдать своему господину. На самом деле это было неправдой; после смерти крестьянина он часто оставлял лучшую корову наследникам, а другую, чуть менее мясистую, привозил вверх по реке в качестве гериота46. Тем не менее, именно Сэмюэль Эбер отбирал у них коров, и эти гордые нормандские фермеры лучше помнили пренебрежение их интересами, чем доброе дело.