VÉZELAY MORTIS EST
Священника так тошнило, что он ничего не замечал и тщетно пытался не запачкать свою рясу. Однако Томасу хватило латыни, чтобы это понять, и он произнес каждый слог одними губами.
ВЕЗЛЕ МЕРТВ
— Мы не поедем в Везле́, — сказал Томас, хотя, казалось, его услышал только мул, который повернул ухо в его сторону. — Надеюсь, ты не рассчитывал найти там симпатичную ослицу, ты, травоядный ублюдок.
Мул ничего не ответил.
— Я надеюсь, ты не примешь это близко к сердцу, но если мы построим плот, ты не поднимешься на него. Разве что в наших животах.
— Только не мула, — пробормотала девочка спросонья и без особого энтузиазма ударила Томаса тыльной стороной ладони.
— Сона, — сказала она.
— Что?
— Сона питает Рону, — сказала она, как во сне. — Эта дорога ведет в Бон. Другая — в Шалон-сюр-Сона. Бон-Сона-Рона.
— Бон-Сона-Рона, — повторил Томас. — Даже я могу это запомнить.
— Но Бон мы объедем.
— Почему?
— Там чудовища, — сказала она, натягивая одеяло на голову, чтобы защититься от холода.
И она уснула.
Отец Матье проснулся на заброшенном чердаке, где раньше сушили зерно; он делил его с Томасом и девочкой, и сразу же схватился руками за голову, которая раскалывалась. Глубокий, как у быка, храп Томаса пробрал священника до костей, а во рту у него так пересохло, что ему показалось, будто он набит крапивой.
Ночь была темная и холодная.
Ручей. Недалеко от чердака есть ручей.
Он поднялся на ноги, перешагнул через рыцаря и протиснулся мимо Дельфины, которая тоже храпела, причем громче, чем могло бы храпеть такое маленькое существо. Он спустился по шаткой лестнице. Он поднял полы рясы, собираясь помочиться на забор из прутьев, но только застонал, не в силах начать.
— Боже, прости мне мои излишества, — прошептал он, — и я постараюсь больше никогда так много не пить.
— Постараюсь — вот слово, которое сбивает тебя с толку, брат.
Священник одернул рясу и огляделся в поисках источника голоса. Рядом с ним стоял монах в белом цистерцианском одеянии, его лысую макушку обрамляло серебристо-белое кольцо волос.
— Я знаю, — сказал священник. — Ты прав, брат, когда указываешь на мою увертку.
— Бог не любит полумер. Я верю, что тебе нужна вода. Пойдем со мной.
Священник, спотыкаясь, пробирался сквозь кусты за этим человеком, который, казалось, излучал спокойную силу, перед которой он не мог устоять. Ему хотелось плакать. Они подошли к ручью, оба склонились и отпили воды из сложенных чашечкой ладоней.
— Ты из здешнего монастыря? — спросил отец Матье, когда они оба напились досыта.
— Я вернулся домой.
— Твое аббатство умерло?
— Все, с кем я служил, ушли за наградой. А ты? Я не думаю, что ты бургундец.
— Да. Нормандец.
— Ты следуешь за девочкой.
— Да.
— Девочкой, которая не та, кем кажется.
Священник добродушно усмехнулся:
— Совершенно верно.
— Она, кажется, отдалилась от Бога.
Отец Матье перестал улыбаться, услышав намек собеседника.
— Она от Бога. Я готов поручиться за это своей душой.
— Так оно и есть.
Священник уставился на старого монаха.
— Кто ты? — спросил он после долгого молчания.
Монах положил руку на глаза священника и закрыл их, как можно было бы закрыть глаза мертвецу. В этот момент головная боль прошла, и священника охватило огромное чувство легкости.
Старик повернулся и пошел прочь.
Отец Матье последовал за ним.
Потом старик остановился и сел на склоне холма, трава и полевые цветы на котором колыхались на холодном ветру. Священник сел рядом с ним, и они оба стали смотреть на темную сельскую местность. В очаге одного из домов на склоне холма напротив горел огонь. Все остальное было погружено во тьму, за исключением неба, где звезды сияли печальным, безнадежным светом, который показался Матье Ханикотту похожим на взгляд матери, наблюдающей за тем, как ее ребенок борется со смертельной лихорадкой. Комета с длинным зеленоватым хвостом преследовала еще две вблизи созвездия Телеги59.
— Что ты имеешь против этой девочки? — спросил священник.
— Тебе лучше спросить, почему ты ей доверяешь.
— Она дала мне все основания для этого, и ни одного, чтобы сомневаться в ней.
— Кем был ее отец?
— Сельским адвокатом.
— Или еретиком, скрывшимся от правосудия в Лангедоке.
Отец Матье потер виски, хотя они уже давно перестали болеть.