Пальцы вонзились с новой силой.
Матье стошнило съеденным рагу.
Оно вытекло у него не только изо рта, но и из носа, и сгорело.
И монах исчез.
Тяжело дыша, отец Матье склонил голову на бок мула, затем забрался в повозку.
Прежде чем его сморил сон, он увидел глаза девушки, смотревшей на него через борт повозки. Ее босые ноги, должно быть, стояли на ступице колеса.
— Чего ты хочешь? — спросил он.
— Мне приснился плохой сон, — ответила она.
— И мне. О чем был твой сон?
— О святом Бернарде61.
— Из Клерво?
Она кивнула и сказала:
— Его аббатство было в Клерво. Но он родился здесь. Недалеко отсюда.
Она ждала, что он спросит.
— Что произошло в твоем сне, дочка?
— Он заставил тебя убить меня.
Священник вздрогнул.
Несмотря на холодный воздух, его прошиб пот.
— Зачем ему это понадобилось? Я слышал, что он был очень хорошим человеком.
— Мой отец говорил, что он осуждал Абеляра. Он выступал против катаров. Он основал орден тамплиеров и говорил людям, что Бог хочет, чтобы они убивали ради него.
Тестикулы священника, которые только что согрелись, снова похолодели.
— Но, определенно, святой...
— На самом деле он не святой.
— Неужели?
Она покачала головой.
— Святым его сделали люди. Не Бог.
Священник ничего не сказал.
— Он в Аду.
— О, — сказал священник.
— Или был там.
Девочка пару раз моргнула, все еще глядя на священника.
— Он бы причинил мне боль, если бы мог. Ты бы не позволил ему сделать это, правда? Обидеть меня?
— Ни за что на свете.
По тому, как она подняла глаза, он понял, что она улыбается.
— Даже ради вина?
Он тоже улыбнулся.
— Даже ради вина.
Он опустил глаза и заметил, что его ряса все еще на нем; она не сгорела. Хотя от нее и пахло, как от очага.
Пропел петух, и Дельфина снова поднялась по лестнице, уже не так похожая на ребенка.
ДВАДЦАТЬ-ОДИН
О Чудовищах и о Благословениях
Несмотря на то, что они обошли город Бон стороной, они увидели свидетельства присутствия монстров Дельфины на фермах к югу от города; с дерева посреди поля были сброшены все листья, и теперь на его ветвях висели люди и животные, неподвижные, как сельди. У подножия ствола тлел костер. Дрова еле курились. Рядом лежала груда одежды, а также несколько поленьев, готовых поддержать огонь. На склоне холма недалеко от дерева зияла большая, недавно вырытая яма; темнота в этой яме была сверхъестественной, казалось, она отталкивала дневной свет. Она была достаточно большой, чтобы человек на ходулях мог войти в нее, не пригибаясь. У входа в дыру виднелись следы. Что бы это ни было, на следы человеческих ног они не походили. Что-то шевельнулось в темноте норы, а затем они услышали звук — что-то среднее между хриплым стоном и жужжанием насекомого. Мул ускорил шаг, не обращая внимания на погонщика.
Эта ночь и следующий день принесли им невероятную удачу.
Город Шаньи не пустил их, но через три мили они смогли найти действующую гостиницу, которая действительно была готова сдать им комнату и предоставить их мулу сухую конюшню. Хозяин гостиницы был бывшим монахом-францисканцем, который оставил монашеский сан и женился, и теперь подал им водянистый суп из редьки с добавлением какой-то горькой зелени. Снаружи, рядом с колодцем, стояла статуя святого, покрытая маленькими каменными птичками, на которых обильно насрали живые. Статуя смотрела в сторону ворот, и хозяин гостиницы убежденно заявил, что сам святой защищает его дом от чумы, а также от тех тварей, которыми набит Бон, и которые иногда делают вылазки на юг, в Шаньи.
— Ты их видел? — спросил его Томас.
— Да, — ответил он самым решительным образом, опустив глаза. Больше он о них ничего не сказал.
В ту ночь в гостинице был еще один гость: молодой торговец из Тосканы, который пешком возвращался домой из Парижа. Его французский был ужасен, но по его плохо усвоенным обрывкам франко-итальянского священник понял, что он получил письмо от жены, в котором говорилось, что она все еще жива. Торговец достал его, поплакал над ним и попросил священника поцеловать его и прикоснуться к нему четками. Священник так и сделал.
Его перевод новостей из дома привнес в них нотку флорентийского черного юмора; массовые захоронения с их слоями тел, извести и грязи вдохновили менее благоговейных тосканцев говорить, что мертвые «пошли на лазанью».
У Ринальдо Карбонелли были густые брови правильной формы над миндалевидными глазами, и Дельфина поймала себя на мысли, что хотела бы быть женой, которая отправила ему письмо, и жить в Италии с красивым мужчиной, возвращающимся к ней домой. Она поймала себя на том, что смотрит на его руки, пока он говорит, и гадает, каково было бы ощутить прикосновение этих рук к своим волосам; в своей наивности она представляла, как он гладит ее по волосам, как котенка; она знала, что за этим последует еще что-то, но довольствовалась тем, что позволяла своим мыслям витать где-то далеко с этого утеса, не оглядываясь вниз. Достаточно сказать, что ей бы очень хотелось, чтобы итальянец погладил ее по волосам.