Все это время Томас стоял наготове, хотя ему было так неловко возвращаться к своему прежнему занятию, что он не ответил полным ненависти взглядом на одного из молодых лодочников, который, казалось, сам себя провоцировал на глупый поступок.
Вместо этого массивный мужчина в доспехах, со шрамом на щеке и сломанным носом, мягко посмотрел на мальчика и сказал:
— Не надо.
Мальчик не стал.
— Можем ли мы, по крайней мере, получить наше гребаное знамя, чтобы нас не ограбило следующее судно?
Капитан плота, взяв свое длинное копье, сказал:
— Но вы еще не продали свой камень! Это была только половина необходимой суммы. Вам придется рассчитаться со следующим судном. Но, в качестве личного одолжения, я позволю тебе сохранить свой груз.
— Ты уверен, капитан? — спросил один из гребцов, по-хулигански хихикнув. — Это действительно хороший гранит. Из такого гранита я мог бы построить отличный мост.
— Нет, Тьерри. Справедливость есть справедливость. Пусть они его себе оставляют.
— Спасибо, — сказал капитан баржи. — Ты настоящий друг.
Капитан перестал походить на виляющую хвостом собачонку, и его голос утратил напускное добродушие.
— Я лучший друг, чем ты думаешь, ты, жирный, распутный слизняк. Тебе сегодня очень повезло, и только благодаря моему христианскому духу. Если ты захочешь вспомнить меня на мессе, меня зовут Каролус.
С этими словами косоглазый пират оттолкнулся копьем, оставив гранитную баржу дрейфовать по течению.
В последующие дни плот двигался вниз по реке без происшествий. Днем девочка спала на сумке рыцаря и сторожила вместо Томаса и священника, когда те спали, и так всю дорогу до Лиона, где Сона сочеталась браком с охлаждаемой родником Роной66 и получала свое название. Это был самый большой город на реке до Авиньона, и капитан с обоими гребцами были готовы рискнуть получить чуму, чтобы попробовать оставшиеся в городе удовольствия. Большерукий остался на плоту.
— Ты играешь в кости? — спросил он Томаса.
— Каждый день я просыпаюсь в этом мире, так же, как и ты.
Большерукому это понравилось, и он воспринял это как да, достав игральные кости.
Двое солдат играли на мелкие монеты, большерукий выигрывал чаще. Когда пришли остальные, они принесли плохие новости о шлюхах, но хорошие о пивной; они раздали всем по щедрой кружке пива и присоединились к игре в кости.
— Мне нравится ваш священник, — заметил капитан. Он не тратит попусту время, рассказывая нам, что понравилось бы Христу, а что нет.
Священник опустил взгляд на свои руки.
Позже, когда капитан и более младший гребец помочились за борт, а другой гребец пошел за инструментом, большерукий наклонился к Томасу очень близко.
— Ты был там, верно? — спросил он.
— Где?
Мужчина указал на яму на щеке Томаса.
Тот кивнул.
— Я тоже был там, — сказал большерукий. — Французские арбалетчики смешались с салями. У меня тоже есть такой, — сказал он, снова указывая на шрам, — но я не покажу тебе, где именно.
Томас рассмеялся. Несколько ударов сердца они смотрели друг на друга, затем отвели взгляды. Томасу пришло в голову, что большерукий не стал рассказывать о том, что был в Креси, пока остальные пили на берегу, потому что не хотел слишком долго задерживаться на этом поле. Мужчина хлопнул Томаса по спине. Больше сказать было нечего.
Итак старший из двух гребцов вернулся со своим корнемюзом и начал довольно умело на нем играть. Капитан снял кожаные ботинки и принялся отбивать такт на грязном полу плота, и вскоре другой гребец и большерукий тоже пустились в пляс. Томас присоединился к ним, подражая их танцу плотогонов, который включал в себя частое притоптывание пятками и скольжение ступней по шероховатым доскам, и все это с упертыми в бока или сцепленными руками.
Они позвали священника.
— Нам полагается танцевать только на Рождество. И на праздники святых Николая и Екатерины.
Однако отец Матье все-таки запел, когда волынщик перестал играть танец плотогонов и начал нормандскую песню о сборе урожая. Девочка тоже запела, присоединившись на втором куплете.
Зимы дыханье скоро придет,
И лето уже позади.
Но есть у нас хлеб, что не пропадет,
И музыка льет из груди.
И Жан нам срежет пшеницы снопы
И свяжут его сыновья
А дочки сбегут далеко от избы
И их не найти средь жнивья.