Так Ему и надо.
Я не могу так думать.
Она стала молиться.
— Позволь мне сделать это, пожалуйста, действуй через меня.
Она приоткрыла восковой рот священника и выдохнула в него, как будто она была Самим Богом, вдыхающим жизнь в мертвую глину Адама.
Ничего.
Она попыталась вызвать в воображении ощущение, как воробей трепещет у нее в груди, и ей показалось, что у нее получилось, но она не была уверена. Она почувствовала, что почти может это сделать, если ей немного помочь…
Это грех?
Дельфина снова выдохнула ему в рот.
Его большая прохладная рука, в которую она вложила свои пальцы, нежно сжала ее ладонь.
Сердце у нее в груди забилось, как у кролика.
Она чуть не рассмеялась от радости.
И тогда рука расслабилась.
Нет!
Она снова выдохнула ему в рот.
Ничего.
ПОЖАЛУЙСТА, подумала она, он такой хороший он мне нужен пожалуйста я его люблю!
Теперь трепет, отличный от того, как колотится ее сердце.
Теперь ее ответ.
Оставь его с нами, маленькая луна.
Ты недостаточно сильна для этого.
Еще нет.
Она покачала головой, отвергая это возражение.
Она выдохнула в рот мертвецу еще дюжину раз, но его пальцы больше не шевелились, и, когда ей стало казаться, что она причиняет ему беспокойство, она отошла в угол и рыдала, пока не выплакала белки из глаз.
ДВАДЦАТЬ-ПЯТЬ
О Дельфине и о Чучеле
Дельфина провела пальцами по лицу спящего рыцаря.
ТомасТомасТомасТомас.
Она прикасалась к нему очень легко и знала, что он не шелохнется; он спал как солдат, всегда готовый вскочить при малейшем странном звуке, но, казалось, он знал, что это ее рука коснулась его лица, и что она не представляет для него угрозы.
Но я и есть угроза.
Земля стала суше, каменистее. Теплее. Небо сияло своей неугасимой провансальской синевой над платанами с желто-зелеными листьями и пятнистой, похожей на холст корой. Дождя не было с тех пор, как они покинули дом старика, и виноградные лозы здесь все еще зеленели. Они остановились в неглубокой пещере у ручья, измученные после двух дней пешего перехода. Накануне они продали козу провансальской семье — Томас жестикулировал во время бо́льшей части сделки, — получив взамен горячую еду и небольшой кошель серебра, на котором далеко не уйдешь.
Томас прямо сказал ей, что намерен украсть первую попавшуюся лошадь, но они видели лошадей только тогда, когда отряды людей, иногда солдат, иногда рабочих, направлялись на юг и проходили мимо них. Казалось невероятным, что какая-то из этих групп отдаст своих лошадей одному человеку, каким бы большим и опасным он ни казался, поэтому Томас ничего не украл.
Так просто это не работает.
Она думала об этом оба дня, пока они шли.
Она молилась, и молилась усердно, чтобы сон подсказал ей, что делать. Во сне она увидела город Авиньон, раскинувшийся перед ней, немного ниже, как будто она была птицей; затем город наполнился птицами, которые летали вокруг и поедали множество мух. Она не видела ни себя, ни Томаса, и у нее не было ни малейшего представления о том, что она должна была там делать.
Это ее разозлило.
Она попыталась представить, что сделал бы отец, но она уже знала, и это ее пугало. Ее отец не хотел бы причинить вред другому человеку. Сколько людей погибло из-за нее? Аннет, ее муж и солдат на плоту.
А теперь еще и забавный отец Матье с печальными глазами.
И даже ангел Божий.
И это не считая трех человек, убитых Томасом.
Ее отец не стал бы вести этого рыцаря дальше, чтобы тот убивал или, что еще хуже, чтобы убили его самого. И во что же она превращается теперь, если считает, что лучше, если Томас убьет другого, чем если ему причинят какой-либо вред? Так думали все, защищая любимого человека ценой жизни незнакомца.
Дальше она пойдет одна.
Ее пальцы задержались у его ноздрей, и ощущение его живого дыхания доставило ей удовольствие и взволновало ее.
Если Бог хочет, чтобы она оказалась в Авиньоне, Он мог бы доставить ее туда в целости и сохранности без помощи Томаса, а затем прогнать его, когда тот больше будет не нужен.
Я искушаю Бога или исполняю Его волю?
Мать Мария, помоги мне.
* * *
Она взобралась на вершину скалистого выступа, покрытого охрой и увенчанного колючими кустами, листья которых отливали серебром, когда дул ветер. И ветер здесь действительно дул, не совсем прохладный, но и не теплый. Просто сильный. Она накинула на плечи свою новую лошадиную попону, ту, что была в конюшне старика. На юге, слегка подернутая дымкой, возвышалась гора, защищенная грядой острых вершин поменьше, которые, казалось, были готовы перехватить любого, кто попытается приблизиться к большой. Справа от нее, обманчиво голубая, змеилась на юг река Рона.