Моих родителей.
Подойдя к их машине, я молча присоединилась к родителям. Все трое мы направились к пожилому мужчине, стоявшему у обочины и ожидавшему нас. В целом нас было всего шестеро, семеро — если считать пожилого мужчину, и восемь — если прибавить того, кто раздавал зонты. Но, обернувшись через плечо, я обнаружила, что мужчина с зонтами исчез. Так что нас снова — семеро. Но в этот момент, когда я обернулась, мой взгляд встретился с глазами человека из машины позади. Я слегка улыбнулась — мягко, едва заметно, хотя чувствовала, как начинает дрожать подбородок, когда я увидела его. Дядя Лукас. Он подошёл ко мне мягким шагом, неся зонт, перекинутый через плечо. Не говоря ни слова, он слегка толкнул меня локтем, а на его лице появилась слабая, сочувственная улыбка. В этот момент я хотела спрятаться в нём, прижаться и дать слезам вырваться наружу. Но я взяла себя в руки. Я ещё успею поплакать — потом. Отец протянул руку мимо меня и хлопнул дядю Лукаса по плечу — молчаливое признание смерти их младшего брата.
— Сегодня вы все собрались здесь, чтобы почтить память любимого Рассела Кастелла, — начал говорить мужчина, перекрикивая шум дождя. Я резко зажмурилась, услышав его имя.
— Дядя Расс! Дядя Расс! Пойдём играть в Кэнди-ленд со мной!
Одной рукой всё ещё удерживая зонт, а другой нащупав в кармане упаковку салфеток — большим пальцем водила по пластику, стараясь хоть как-то заземлиться.
— Прошу вас — пройдёмте со мной к месту его упокоения.
Пожилой мужчина — судя по одежде, это явно был священник — ступил на каменную дорожку, и мы, шестеро, последовали за ним. Я сразу узнала двух человек впереди — это были супруги, очень близкие дяде Расселу. Мужчина был его другом ещё со времён школы, а женщина — просто близка по духу, они часто проводили время вместе. Жаль, что я не помню их имён. Дядя Расс говорил о них только хорошее, и выражение горя на лице мужчины сейчас говорило само за себя.
Я шла между дядей Лукасом и отцом, а мама прижалась к его другой стороне, её рука переплелась с его, и её всхлипы звучали слишком громко в этой тихой, умиротворённой обстановке. Священник повёл нас по узкой дорожке, по обе стороны которой стояли здания. Некоторые — маленькие, некоторые — огромные. У одних были решётки, у других — окна, но у всех были открытые двери. Я нахмурилась. Почему они все открыты? Разве двери не должны быть закрыты — из уважения, из стремления к уединению, в надежде, что покойный обретёт мир? Пока мы шли, я поднимала взгляд, читая фамилии на каждом здании. Некоторые из них были такими стёртыми и выцветшими, что я с трудом их разбирала. Все здания были украшены зеленью — лианами, что обвивали фасады и тянулись вверх, оживляя воздух даже в этой тьме. И вдруг священник остановился перед новым, большим зданием. Я подняла голову и откинула зонт назад, чтобы разглядеть надпись над дверью.
Кастелл.
Я больше не могла сдерживать слёзы. Чья-то рука обвила мои плечи, и я прижалась к ней.
— Всё хорошо, милая, — прошептал дядя Лукас. — Всё хорошо.
Его слова были утешением, но иногда в самые тёмные дни, утешение делает сердце ещё тяжелее.
— Умри с Богом в сердце, и обретёшь вечную жизнь.
Я перестала слышать остальные слова. Священник продолжал что-то говорить о загробной жизни, восстановлении души, и о комфорте небес — но всё это проходило мимо, пока я смотрела, как он протянул руку, указывая на величественное здание. Мой взгляд был прикован к имени, высеченному в камне, в то время как все вокруг склонили головы в молитве. Я моргнула — и с глаз скатилась новая слеза.
— А теперь, Селеста, иди и покажи им всем, поняла?
— Это всего лишь тренировка по чирлидингу, дядя Расс.
— Я знаю. Но ты должна доказать им, что ты лучшая. Слышишь?
— Слышу.
Молитвы продолжались, как и стандартные отклики собравшихся, но я не могла ни участвовать, ни даже попытаться. В горле стоял такой ком боли, что говорить было невозможно. Я закрыла глаза и вдохнула. Мне нужно было вдохнуть влажный, прохладный воздух вокруг. Почувствовать влагу на коже. Мне нужно было почувствовать, что я жива. Я протянула руку вверх, ладонью к небу. Холодные капли дождя падали в мои ладони, заполняя линии кожи. Я надеялась, что где бы он ни был, дядя Расс тоже чувствует этот дождь. А ещё лучше — солнце на своём лице. С другой стороны, от дяди Лукаса я заметила вьющиеся лианы, поднимающиеся по стене здания. Не убирая руки, я осторожно потянулась через него, не мешая его молитве, и провела пальцами по гладкому листу. Английский плющ. Вид виноградной лозы, что может подниматься по стене безо всякой помощи. Он живёт сам по себе, держится за любую поверхность и разрастается во все стороны. На моих губах появилась слабая улыбка.
Увидеть природу, ставшую частью мавзолея дяди, было… утешающе. Я опустила руку и оглянулась. Все всё ещё молились. Я скользнула взглядом по другим мавзолеям — и вдруг заметила тёмную фигуру в конце изогнутой дорожки. Там стоял мужчина. Неподвижный, наблюдавший за церемонией издалека. Он был высокий, широкоплечий, в тёмном дождевике с капюшоном, скрывающим лицо. Но несмотря на то, что я не видела его глаз, я ощущала на себе его пристальный взгляд. Капли дождя стекали по краю капюшона, и он стоял там без всякого укрытия. Это точно был не тот парень с зонтами. Гость? Посетитель другого мавзолея? Друг дяди? Я разглядывала его: промокшие брюки, неподвижность, напряжённость. Ждала, подойдёт ли он — но он не шевелился. Просто смотрел. Между нами установился немой контакт, пока священник продолжал говорить, а дождь стекал по его капюшону.