— Здравствуйте, — начала я, всё ещё стоя возле машины. — Я хотела бы оставить цветы своему дяде.
Мужчина смотрел на меня, не убирая с лица улыбки. Между нами повисла короткая пауза, прежде чем я продолжила, перекрикивая дождь: — Сегодня у него день рождения. Послышался звук приближающейся машины, и через несколько секунд она прорезала остатки тумана, стелившегося по дороге. Старик тут же подошёл к своей будке, потянулся внутрь и нажал кнопку. Ворота открылись, и серебристая машина проехала, даже не остановившись. Я не разглядела водителя сквозь плотные струи дождя, но, похоже, этот человек был свой. Старик вернулся ко мне и кивнул, продолжая разговор, будто его не прерывали. Его улыбка исчезла.
— Мне очень жаль, мисс, но, к сожалению, мы не пускаем никого без предварительной записи.
— Что? — это слово вырвалось громче, чем я хотела. — Записи?
— Да, — ответил он, внезапно выглядя неловко.
— Это частная собственность. Посещения — только по записи.
Дождь продолжал литься вокруг нас, пока я стояла ошеломлённая этой новостью. Кладбище, закрытое для публики? А как мне, вообще-то, записаться, если я даже не знаю названия этого места и не могу найти его в интернете? И кто только что заехал туда безо всякой записи?
Я уже собиралась смириться и вернуться в машину, как вдруг чей-то голос меня остановил.
— Пропустите её.
Мы с мужчиной одновременно посмотрели в сторону, откуда донёсся голос — от одного из каменных столбов. На нём был прикреплён большой чёрный домофон. Старик неуверенно подошёл к устройству, нажал кнопку и ответил: — У неё нет записи, сэр.
— Пропустите её, — повторил голос, на этот раз твёрже, и по моему телу пробежал холодок.
Старик сдался. — Как скажете, сэр.
Он повернулся ко мне, вновь приклеив свою яркую улыбку, и указал на ворота: — Прекрасно. Можете пройти. Он снова скрылся в своей будке, и спустя пару секунд ворота начали открываться. Я на мгновение замялась, внутри будто что-то кольнуло, но я отмахнулась от этого ощущения так же быстро, как оно появилось.
Всё, чего я хотела — это дойти до склепа дяди, оставить ему цветы, поздравить с днём рождения и уехать. Мне не нужно было бродить по территории и совать нос не в своё дело. Я просто хотела навестить дядю. Я медленно въехала за кованые ворота и припарковалась у обочины. Судя по огромной тёмной туче над головой, дождь не собирался заканчиваться в ближайшее время. Я повернулась назад, чтобы достать зонт, но… его там не было. Должно быть, я забыла его дома. Чёрт. Ну и ладно. Я убрала выбившиеся пряди под капюшон, застегнула куртку до конца, взяла с пассажирского сиденья маленький букет цветов и вышла из машины. И вот теперь, когда мои глаза больше не были затуманены слезами, я наконец-то смогла разглядеть, насколько это кладбище было невероятно красивым.
Небо было уныло-серым, и все постройки и каменные статуи словно растворялись в его монотонности. Серые мавзолеи, серые каменные дорожки, серые бетонные скамейки вдоль тропы. Но меж этих оттенков серого густо прорисовывалась зелень: плющ оплетал каждое место упокоения, пробивался из трещин в плитах и взбирался по ножкам лавочек.
Мох окутывал бока некоторых склепов, высокие деревья нависали над тропинками, а кусты и заросли были разбросаны повсюду, наполняя пространство пульсом жизни и цвета.
И неожиданно я задумалась, где бы хотела лежать после смерти. Смогла бы я обрести покой в таком месте — полном жизни, таком пышном и ярком от зелени?
Ряды аккуратно высеченных мавзолеев выстроились вдоль дорожек, напоминая крошечную деревню. У каждого стояли горшки с цветами, между постройками возвышались статуи и колонны.
По пути мне встретился огромный монумент плачущего ангела с раскинутыми крыльями и лицом, уткнувшимся в руки. Высеченный из камня исполин высотой футов двадцать, а то и тридцать, возвышался над всем кладбищем и окружающими склепами.
Я остановилась, словно прикованная к этому образу, и мое сердце откликнулось на боль ангела. Я знала это чувство — ощущение утраты, жизнь, что изменилась навсегда, душа, что словно треснула.
— Ангел скорби, — прозвучал за спиной низкий голос, заставив меня вздрогнуть.
Я обернулась. Это был голос из домофона у ворот. И он сам — тот самый мужчина с похорон, наблюдавший издалека. Я окинула его взглядом: брюки вновь промокли под дождём, с чёрной куртки капало, капюшон скрывал лицо тенью, а руки глубоко спрятаны в карманах.
Он сделал шаг ко мне.
— Что? — только и выдавила я, застигнутая его внезапным появлением. Он поднял взгляд и указал на статую. В профиль я уловила тёмные черты его лица.
— Это ангел скорби, — повторил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Говорят, ангелы почти лишены эмоций, но способны ощущать их крайнюю степень. Этот ангел, — он поднял руку к монументу, — не может чувствовать печаль, но может переживать утрату. А утрата — самое близкое к эмоции, что способно разбить душу.
Я обдумывала его слова.
— Но, если они не чувствуют эмоций, может ли у них быть душа? — спросила я, сама удивившись, зачем втягиваюсь в разговор.
— Смотря что считать душой, — ответил он с лёгким любопытством.
Я вновь повернулась к статуе и глубоко вдохнула, собираясь с мыслями: — Осознаваемое живое присутствие.
В тени, скрывающей его лицо, едва заметно дрогнула усмешка, и во мне вспыхнул какой-то неизвестный огонёк.
— Расплывчато, — усмехнулся он, сделав паузу. — И крайне неточно.
— Простите? — нахмурилась я, полностью повернувшись к нему. Рука сама собой поправила капюшон, чтобы он и дальше заслонял мои волосы и лицо от дождя.
Его бесцветные глаза опустились на мои цветы, а затем снова поднялись к моему лицу.
— Гвоздики. Легко узнаваемые. Когда-то были живыми. Он чуть подался вперёд, ближе ко мне. — Без души.
Я опустила взгляд на цветы в своих руках, не находя слов для ответа. Лепестки были беловатыми, с тёмно-красной окантовкой по краям, а стебли — тускло-зелёными.