Всё было аккуратно перевязано чёрной лентой, которая уже начинала промокать под дождём. Я любила гвоздики с самого детства. Мама сажала их рядом с крыльцом, прямо у ступенек, где я могла видеть их каждый день, выходя и возвращаясь домой. Они напоминали мне о доме, о семье, о жизни.
— Попробуй ещё раз, — произнёс он, возвращая меня в разговор. — Что такое душа?
Я подняла глаза от цветов и вгляделась в него, пытаясь сформулировать нужные слова. Наши взгляды встретились. Я пыталась разглядеть цвет его радужки сквозь тени.
— Душа — это… — начала я, но слова тут же замерли на полпути. — …связь?
Он поднял брови, услышав мой ответ. — Связь с чем?
Я прикусила нижнюю губу. — С миром. С другими людьми.
Он наклонил голову, выслушав, и сделал шаг ближе, полностью стирая с лица всякую мягкость.
— Значит, ты веришь, что твоя душа всегда будет связана с этим миром? Или с кем-то на нём? — Он сделал ещё один шаг, и мои лёгкие перестали работать. — Ты веришь, что тебе всегда нужно будет на что-то опираться, чтобы жить? Чтобы расцветать? Чтобы чувствовать? Теперь он стоял прямо передо мной. Дождь продолжал литься, стекая по нашим курткам каплями. Я подняла взгляд вверх, он — опустил вниз. — Что твоя душа чувствует прямо сейчас? В эту самую секунду? Я с трудом проглотила ком в горле, сдержав эмоции, и выдала самый банальный ответ, который только могла придумать: — Скорбь. Именно поэтому я здесь.
Он едва заметно кивнул — медленно, будто показывая, что не до конца мне верит.
После короткой паузы он возразил: — Ты здесь из-за своего дяди.
Скорбь — это просто эмоциональная реакция на утрату. Но именно эмоции заставили тебя сесть в машину и приехать сюда.
Мои губы чуть приоткрылись от его слов. Он словно уличал меня во лжи, даже если говорил это завуалированно.
— А теперь скажи мне правду. Мои глаза метались по его лицу с отчаянной попыткой найти опору. В его тоне было давление, в словах — лёгкое рычание. Он видел меня насквозь. И мы оба это знали. Но я не собиралась открываться — я даже не знала, кто он.
— Это и есть моя правда.
Он опустил голову и отступил на шаг. Никаких возражений. Никаких споров. Он просто принял мой ответ как есть. Но я чувствовала — он всё равно мне не верит.
— Откуда ты знал, что он мой дядя? — спросила я вполголоса, под гул дождевых капель.
Он засунул руки обратно в карманы и покачнулся на пятках.
— Селеста Кастелл. Дочь Виктора и Мередит, сестра Серены, племянница Лукаса и Рассела Кастеллов.
— Откуда ты… — начала я.
— Рассел Кастелл. Умер двадцать два дня назад от рака поджелудочной железы. Похоронен здесь восемнадцать дней назад.
Мысли, эмоции и слова застряли у меня в горле, и он воспринял это как сигнал продолжать.
— Я знал, что ты вернёшься. И знал, что именно сегодня.
— Откуда ты знал?
— Потому что сегодня его день рождения.
— Я… как… — слова срывались с губ, не складываясь в осмысленное предложение. Мне не удавалось собрать мысли в кучу, и я резко ушла в сторону, переведя стрелки: — Ты что, запоминаешь дни рождения всех умерших?
Он усмехнулся — мягко, мрачно, покачав головой: — Нет.
— Тогда почему его? — спросила я, а потом тут же махнула рукой: — Нет. Нет. Есть вопрос получше.
— Почему мне вообще нужна запись, чтобы прийти сюда? Разве это не противоречит обычным правилам кладбища? Разве нельзя просто прийти в любое время, чтобы отдать дань уважения своим близким? Я имею в виду, до меня ведь кто-то заехал — и без всякой записи.
Он приподнял тёмную бровь на мои вопросы. — Это не кладбище, Селеста.
— Что? Что ты имеешь в виду? И откуда ты знаешь, как меня зовут? — я чувствовала, как лицо начинает гореть, голос становился громче, а в интонации звучали обвинения, которые я не могла чётко сформулировать.
— Это не общественная территория. Это частная собственность. Умершие, что покоятся здесь, сделали этот выбор сами.
— Включая моего дядю?
— Включая твоего дядю.
— С какой стати он бы выбрал быть здесь? Если это не кладбище, то что делает это место таким особенным?
Дождь всё ещё лил, между нами, а наши взгляды оставались прикованы друг к другу. Капли воды стекали с края его капюшона, пробегая мимо его взгляда. На его губах появилась слабая, почти невидимая улыбка, и это застало меня врасплох.
— Скоро узнаешь, — мрачно произнёс он, и эти слова словно проскользнули по моей коже, как тень. Он глубоко вдохнул.
— Ты собираешься отнести ему это? — Он кивнул на цветы в моей левой руке, и я почти забыла, что держу их. Я посмотрела вниз на лепестки, уже покрытые каплями дождя.
— Да.
— Позволь, я отведу тебя к нему, — сказал он требовательно, его голос всё так же оставался тёмным и зловещим.
Я нахмурилась, не понимая, а он добавил: — Я оставлю тебя с ним наедине. В его настойчивости было что-то успокаивающее — по крайней мере, ощущение, что он действительно хочет помочь. Но где-то глубоко было и лёгкое, едва уловимое напряжение — как будто он что-то не договаривает.
— Я просто…
— Он оглянулся через плечо, быстро осмотрел окрестности, прежде чем снова взглянуть на меня.
— Я просто хочу убедиться, что ты знаешь дорогу. Я чуть наклонила голову и моргнула. Не знаю, как и почему, но я читала в его голосе фальшивую заботу так же легко, как он читал мою. Я знала, что он не говорит настоящей причины — какой бы она ни была — и что даже если бы я настаивала, он всё равно бы не сказал правду.
Я ответила просто и ровно: — Ладно.
Он развернулся и пошёл прочь от статуи. Я пошла за ним. Мы шли медленно, неторопливо, бок о бок. У него шаг был длиннее, чем у меня, но я всё равно не отставала. Цветы остались в левой руке, а правую я спрятала в карман куртки, чтобы не намокла. Мы шли молча, пока я не повернула к нему голову: — Ты всегда гуляешь под дождём без зонта?