— А ты? — парировал он.
— Нет. У меня вообще-то есть зонт, но я его забыла. Но, в отличие от тебя, я не торчу на улице весь день.
Он пожал плечами, не отрывая взгляда от дороги: — Меня не смущает дождь.
— То есть ты сознательно выбрал работать здесь, мокрым до нитки?
Глубокий смешок снова прокатился у него в груди, и он бросил на меня быстрый взгляд: — В этом вопросе сразу несколько ошибок.
— Например? — приподняла я бровь. Но прежде, чем он успел ответить, он остановился. Его тело повернулось к одному из небольших каменных зданий, и я тоже обернулась. Это был склеп моего дяди Русса. Прогулка была действительно такой короткой или я просто провалилась в свои мысли на полпути? Камень выглядел точно так же, как и в прошлый раз. По нижнему краю тянулась полоска зелёной травы, к входу вели три ступени, по обе стороны стояли колонны. Не то чтобы я ожидала чего-то другого… Но я думала, что чувство смерти ударит сильнее. Я хотела, чтобы время шло быстрее, чтобы боль утихла, чтобы я могла вспоминать о нём без слёз, чтобы могла приходить сюда без этой тоски. Но всё было ещё слишком свежо.
Я поднялась на первую ступеньку, но тут же обернулась. Он всё ещё стоял там, с руками в карманах, в мокрой куртке, с капюшоном на голове.
— Можно спросить… — начала я неуверенно. — Что это за место?
— Какой-то странный вопрос, — ответил он.
Я сдержала раздражённый вздох от его уклончивости.
— Название. Как это место называется?
— А оно обязательно должно называться?
— Разве у всех кладбищ нет названий?
— Это не кладбище, — повторил он ту же фразу, что и раньше.
— Тогда что это?
Он коротко, едва слышно вздохнул: — Увидишь.
Я сдержала стон. — Я не хочу видеть. Я хочу знать, — выпалила я, и он вдруг усмехнулся. Эта улыбка заставила всё внутри меня дрогнуть — вопреки голосу разума, который отчаянно пытался сохранять дистанцию.
Когда стало понятно, что он не собирается рассказывать то, что мне нужно, я сменила тему.
— У меня есть просьба.
Он кивнул: — Говори. — Каждый четверг, ровно в три часа дня, мой дядя приходил ко мне в кофейню, где я работаю. Я хочу сделать то же самое для него. Я знаю, что нужно записываться, или как там у вас…
— Считай, сделано.
Я замерла, удивлённая тем, насколько всё оказалось просто.
— То есть я могу приходить сюда каждый четверг?
— Нет. Ты можешь приходить сюда когда захочешь.
Я прищурилась, чуть сморщив нос. — Но разве мне не нужно записываться, чтобы попасть сюда?
— Селеста Кастелл, — начал он, и моё имя эхом отразилось сквозь тонкий шелест дождя, — у тебя круглосуточный доступ к этой территории.
Саркастический смех подступил к горлу, но я его подавила и просто склонила голову.
— Забавно, потому что двадцать минут назад меня почти не развернули обратно из-за того, что у меня не было записи. И что смешнее — даже если бы я знала, что нужно записаться, я бы не знала с чего начать. Этого места нет ни в одной базе.
Он мягко усмехнулся. — В этом-то и суть.
Я едва заметно повернула голову в сторону, отворачиваясь от него. Больше я не собиралась участвовать в этой игре в недосказанность. Я пришла сюда по одной причине и только по одной — чтобы навестить дядю в его день рождения. И я должна была держать в голове именно это, а не пытаться понять весь этот психодел с этим кладбищем… Или чем бы оно ни было.
— Спасибо, — произнесла я, всё ещё стоя к нему спиной, перед открытым входом в склеп. — Я вернусь в четверг.
С этими словами я поднялась по оставшимся ступенькам и вошла в склеп. Я вдохнула свежий, влажный воздух и осмотрелась, снимая капюшон с головы. Здесь было спокойно. Расслабляюще. Красиво. Подойдя к гранитной плите, на которой стояла урна с прахом дяди, я остановилась. Матовая чёрная ваза всё так же стояла в идеальном центре. Без сомнений — никто её не трогал с тех пор, как её сюда поставили. Я аккуратно положила небольшой букет рядом, позволив лепесткам коснуться керамики. Выдохнула. Почувствовала лёгкое удовлетворение от того, что сделала это. Если уж он не может быть здесь, среди живых, то хотя бы у него было вот это — в его день рождения. Но вскоре я почувствовала за спиной чьё-то присутствие. Его невозможно было игнорировать. Оно выдернуло меня из состояния покоя, в которое я почти погрузилась.
— Я оставлю тебя наедине с ним. Обещаю, — раздался его хриплый голос. — Но сначала скажу кое-что.
Я обернулась — и увидела, что он уже поднялся по ступеням и стоял внутри склепа. Снаружи всё ещё лил дождь, и, проходя через дверной проём, он перекрыл собой весь тусклый свет. Цветные витражи по бокам отбрасывали на него насыщенные узорчатые отблески. Он снял капюшон — и я впервые увидела его полностью.
Тёмные волосы аккуратно лежали выше ушей. Глаза — светлые, пронизывающе-серые, — смотрели прямо в мои, словно искали в них хоть какую-то реакцию, хоть искру эмоции. Высокие скулы. Чёткая линия челюсти, покрытая короткой тёмной щетиной. Он поднял руку ко лбу и провёл пальцами, смахивая капли дождя. Что-то внутри меня дрогнуло от одного только вида его рук, его пальцев, того, как плавно и уверенно он двигался. Я пыталась не показывать ни единой эмоции.
— Эти цветы ничего не изменят, — произнёс он. Его голос отразился от каменных стен и пронёсся сквозь всё моё тело, пока я стояла, сбитая с толку. Я молчала, позволяя ему продолжить.
— Гвоздики, — кивнул он на цветы на постаменте.
— Почему? — спросила я, стараясь изо всех сил избавиться от дрожи в голосе.
— Потому что, — начал он, и его голос воздействовал на меня гораздо сильнее, чем должен был, — это цветы Бога. А Бога здесь нет. Как только эти слова сорвались с его губ, он отвернулся и пошёл прочь, оставляя меня наедине с дядей — как и обещал.