Мать тихо встала и накрыла дочь соскользнувшим одеялом.
* * *
О карнавальных костюмах думали и две неразлучные подруги — Марга и Рита. Рита своими заботами поделилась с бабушкой.
— На чердаке посмотрите. Может, в старом сундуке, где хранилось приданое, отыщется что-нибудь подходящее, — посоветовала бабушка.
И вот в то самое воскресенье, когда другие девочки в поте лица шили у Даце дома, Рита и Марга сделали ревизию чердака. Им показалось, что они попали в заколдованное царство, где жизнь давным-давно остановилась. Привязанная к стропилам, мерно покачивалась на ветру колыбель, украшенная деревянной резьбой.
— Ты в ней спала, когда была совсем маленькой? — почему-то шепотом спросила Марта.
— Да, — так же шепотом ответила Рита. — И мой папа, и его братья и сестры, и, кажется, даже дедушка.
— Ай-я, жу-жу, медвежата. Косолапые ребята, —
Марга качнула колыбель. — О-ой, ужас! Ребенок! — Она метнулась к лестнице.
— Ну и трусиха! Это же принцесса Гундега — моя самая любимая кукла, — рассмеялась Рита.
Голуби, вспугнутые шумом, сердито гукая, вспорхнули и стали летать над головами девочек.
— Ой, как я испугалась! — Марга прижала обе руки к готовому выскочить сердцу.
— Плюнь три раза через левое плечо!
В старом кресле-качалке лежал игрушечный медвежонок. Одна нога у него была оторвана, из прорехи высыпались опилки. Рита опустилась в кресло. Раздался жалобный скрип.
— Мама по вечерам любила в нем сидеть. Когда я была маленькой, я забиралась к ней на колени, и мы раскачивались вдвоем. Нам было так хорошо. Не может быть, чтобы человек исчезал бесследно. А вдруг дедушка и мамочка тайком от нас приходят сюда, на чердак, и садятся на плюшевый диван, как когда-то, когда были живы?
— Не фантазируй! — прервала ее Марга. — Учительница биологии сказала, кто умер — тот умер.
— А индейцы, например, верят, что человек живет и после своей смерти, только он переселяется в разных животных, — не сдавалась Рита.
Высокие старомодные этажерки с точеными набалдашниками были до отказа забиты старыми книгами и журналами.
— Рита, иди быстрей сюда! Вот это номер! — Марга держала в руках изгрызанную мышами книгу без обложки. — «Наиновейший и наиполнейший язык почтовых марок в стихах и прозе. Составил Веселый Амур». Потрясающе! Слушай!
Письма узорная строка — кратчайшая дорога
К любви — святыне сокровенной,
Которой держатся так много, много
Паломников в надежде затаенной.
Но блудятся в тропе — строке своей недлинной.
Знаешь, что значит, когда почтовая марка наклеена косо? «Вы ведете себя столь вызывающе, что все начинают над вами смеяться. Ваш поступок стал для меня причиной серьезных неприятностей».
— Погляди, что дальше: «Искусство нравиться юношам». Именно это нам сейчас и требуется. «Искусство нравиться девушкам». Это пригодится мальчикам. Возьмем в школу, то-то будет сенсация.
Бабушкин сундук отыскался между двухдверным шкафом с выдавленным зеркалом и круглым, украшенным инкрустацией столиком.
Рита смела с крышки сундука толстый слой пыли. На девочек смотрели два петуха с пышными пестрыми хвостами и красными гребешками. Над петушиными головами, обрамленное венком из роз, красовалось число «1863».
Тяжелая крышка поднялась со скрипом, словно бы нехотя. В воздухе запахло багульником. На самом верху в круглой коробке девочки нашли бабушкин свадебный наряд — венок невесты с засохшей миртовой веточкой, длинное белое платье, шелковые чулки и белые атласные
туфельки. На дне коробки лежала пачка писем, перевязанная красной лентой.
— Риточка, миленькая, надень платье!
— Хорошо, только бабушке не говори!
И через минуту девочка в джинсах превратилась в юную невесту, одетую в длинное белое платье с кружевной фатой на голове.
— Риточка, до чего же ты красива!
— Бабушке было семнадцать, когда они с дедушкой поженились.
— И нам скоро семнадцать, — задумчиво произнесла Марга. — Мы тоже сможем выйти замуж. Меня прямо в жар бросает, как подумаю, что после свадьбы чужой мужчина сможет делать со мной все... Рита! Только не смейся, пожалуйста! Тебя кто-нибудь из мальчиков целовал?
Рита помотала светлыми кудряшками и густо покраснела.
— И меня нет, — вздохнула Марга. — Анна говорила, что ничего особенного в этом нет, скорее неприятно.
— Анна — красавица, старшеклассники за ней толпами ходят, — с еле заметной завистью в голосе произнесла Рита. — Если бы меня
кто-нибудь поцеловал, я бы со стыда сквозь землю провалилась.
— А для меня мальчишки — что есть, что нет, руки распускают, а дашь сдачи, обзывают недотрогой и монашкой. Даумант получил раз в ухо, так сразу завопил, что я, мол, в старых девах останусь. Знаешь, Рита, мама мне рассказала о мальчиках такие вещи... Наши, ну, мальчишки из нашего класса, сейчас в таком возрасте, когда их возбуждает наша близость, им хочется до нас дотронуться, обнять, поцеловать.
— Не всем, — возразила Рита. — Имант, например, видит только свои камни.
— Знаешь, что еще мама сказала? Ласки и поцелуи рано или поздно приводят... — мгновение она, словно горячую картошку, катала во рту какое-то слово, а потом выпалила: — ...к половой близости.
— Взрослых иногда просто не поймешь, — Рита тяжело вздохнула. — А если, ну, просто очень хочется испытать? Помоги мне расстегнуть пуговицы на спине.
Она тщательно сложила бабушкин свадебный наряд И спрятала его обратно в коробку.
— Письма я снесу вниз, может быть, бабушка захочет почитать. Сундук оказался настоящим хранилищем сокровищ. Здесь нашлось длинное полотняное платье с кружевной отделкой и миллионом пуговок на спине, модные когда-то, шнурованные сапожки, юбка с воланами, атласная блузка, даже клетчатые мужские брюки и жилет, соломенная шляпа и элегантная камышовая тросточка.
— Давай переоденемся и удивим твоих, — предложила Марга. — Ты будешь дама, а я твой кавалер,
Весь вечер девочки изображали влюбленных начала века, цитировали благочестивые советы и читали стихи из «Письмовника о любви». Отец Риты и бабушка смеялись от души.
— Молился разным я богам.
Не зная тайны божества.
Но, ах: к Твоим припав ногам,
Других богов забыл я множество,
В тебе узрев богоподобья тождество.
— декламировала Марга, опустившись перед Ритой на одно колено и играя тросточкой. Шляпа скрывала волосы, и издали девочка напоминала знаменитого французского эстрадного певца Мориса Шевалье, которого бабушка когда-то видела в Париже.
Рита, приподняв длинную юбку, так что стали видны шнурованные ботинки, громко нюхала бумажную розу и произносила в ответ;
— Время расстелется, боли уймет,
Ведь время — целитель недуга,
Ненастье страданий собой изживет,
И мы позабудем друг друга
В том дне, что за этими днями придет.
— Неужели когда-то объяснялись в любви такими словами? — удивлялась бабушка, утирая выступившие от смеха слезы.
Вечером, когда Рита зашла к бабушке сказать «спокойной ночи», старушка читала старые письма.
— Это дедушкины?
— Да, детка.
— И он о любви пишет такими же словами, как в этой старой книге?
— Нет, детка. Подлинная любовь находит свои слова — настоящие, единственные.
— Сколько тебе, бабушка, было, когда ты в первый раз влюбилась?