И всё равно мне было неловко. Я должна была предусмотреть его упрямство, но почему-то понадеялась, что сумею переупрямить. Напрасно. Это была наивная надежда и оттого ещё более обидная.
Обратно я шла расстроенная. А у дверей вспомнила о хулигане. Отчего настроение испортилось окончательно.
Понаехали, блин, всякие!
Станица у нас большая, но все друг друга знают. Если и не напрямую, то через одно, максимум два рукопожатия. И зимой тут всегда было спокойно – можно даже дверь не закрывать.
А вот летом приезжали отовсюду. Кто к бабушкам-дедушкам в гости. Кто просто снимал полдома или весь дом для отдыха на юге. От нас до моря полтора часа на машине, потому и цены невысокие. А природа и солнце те же самые – южные.
Ещё на сезон приезжало много работников, которые трудились в полях и на виноградниках. Мой отец для своих выстроил отдельный барак. Многие стремились попасть именно к нему, потому что он не брал денег за жильё. И платил по-честному. А что орал – так то прожжённых работяг мало волновало. Они и сами умели выражаться ещё похлеще.
Интересно, а этот хулиган, он приехал отдыхать или работать?
Впрочем, какой из него работник! Я вспомнила самоуверенное выражение, которое так портило симпатичное, в общем-то, лицо и поняла, что работать в поле этот городской хлыщ ни за что не станет. Это ж ручки испачкать можно. А у него наверняка маникюр.
Я посмотрела на свои ногти, коротко обрезанные, чтобы не мешали играть на гитаре, и хмыкнула. Вот вам и разница между городским мальчиком и деревенской девочкой.
С завтрашнего дня отец велел участвовать в уборке винограда. Хотя в моём участии и не было особой необходимости. У Валерия Палыча хватало работников. Да и предыдущие полтора месяца лета я только помогала Оксане по дому, читала и бегала с девчонками на речку.
Пока не решила поступить по-своему и поработать в музее. Так что это было наказание. Отец уверен, что тяжёлый физический труд поможет мне лучше усвоить урок. Самое обидное, что и урока тут никакого не было. Просто господину Виноградному подчиняться должны все и единственная дочь в первую очередь.
Впрочем, я обижалась только на насилие – не люблю, когда меня к чему-то принуждают. Неважно, к труду или послушанию. Самой работы я не боялась. Подумаешь, три недели на свежем воздухе понаклоняться, поразгибаться, да тяжеленные корзины потаскать.
Другие вон специально в спортзалы ходят, чтобы тяжести таскать. А мне ещё и заплатят. Одним словом – кругом польза.
– Нат! Ната! – этот голос я узнала сразу.
Обернулась. Моя подруга Машка махала мне из-за забора. Я подошла, просунула нос между штакетинами. Вздохнула.
Машка сразу всё поняла.
– Не пустил?
Я покачала головой.
– Наказал?
Я покивала.
– На виноград?
Я снова кивнула. И мы обе прыснули. Сейчас всё это выглядело весьма забавным. К тому же реакция моего отца оказалась довольно предсказуемой. Машка вот сразу всё поняла.
– Когда приступаешь? – поинтересовалась она, протягивая между штакетин ягоды малины в открытой горсти.
– Завтра, – вздохнула я, но малину взяла. Она у Агаджанянов росла крупная и сладкая.
Машку мою по паспорту звали Маринэ. И внешне она была типичной армянкой – смуглокожей, тёмноволосой и кареглазой. И обладала внушительным, подчёркивающим национальность носом.
– Маринэ! – позвала её из дома мать и что-то спросила по-армянски. Машка так же громко что-то ей ответила.
Несмотря на то, что мы дружили с детства, армянский язык так и оставался для меня набором звуков. Подруга как-то пыталась меня научить, но потом махнула рукой и заявила, что я необучаема.
У самой Маринэ к языкам была склонность. И она искренне не понимала, как можно быть такой непробиваемой.
Зато гитару она так и не освоила. И эта разница легко примиряла нас с успехами друг друга.
– Тебе пора? – поинтересовалась я, доедая ягоды.
– Наоборот, мать услышала твой голос, сказала, чтобы мы шли на речку, если у нас других дел нет. А то я целый день во дворе, уже глаза ей намозолила. И тебе пора отдохнуть, пока отец виноград или свёклу не заставил убирать.