Мне никто не открывает, и я нажимаю на звонок. Слыша тяжёлые шаги, готовлю вступительную речь о том, почему так сильно преобразился Эд.
Когда дверь распахивается, то я впиваюсь взглядом в глаза, идентичные тем, что у брата. Они не такие яркие, как у меня, выцветшие.
— Мама? — Шепчу я, смотря на сухое лицо темноволосой женщины в спортивном костюме и с короткой стрижкой, которая ей вовсе не идёт. Она сильно старит её. Но это моя мама, понимаете, о чём я? Мне двадцать пять лет, и я видел её только на фотографии, присланной Эдом, и всё. Я никогда не знал, какие у неё руки, какой голос, кто она такая на самом деле, и насколько я похож на неё. И сейчас, стоя на пороге дома матери, родившей меня и ни разу не поинтересовавшейся, жив ли я, впервые за все двадцать пят лет знакомлюсь с новым чувством, болью.
— Эдвард? Что ты с собой сделал? — Её голос резкий, даже когда она шепчет. Не так я не представлял эту встречу, но надеялся хотя бы на объятия, которых, видимо, не будет.
— То, что захотел. Я войду, или мне стоять на пороге и лицезреть то, как ты издеваешься над собственной кожей? — Едко произношу я и без разрешения делаю несколько шагов внутрь.
Я видел эту гостиную на фотографии, отправленной братом. Здесь за десять лет ничего не изменилось: тот же старый диван, тот же облезший столик с жёлтой салфеткой и вазой со свежими цветами, те же блёклые обои, кресла, фотографии на каминной полке, на которых нет меня. Тот же запах, который я ощущал, глядя на фотографию. Запах химикатов и хлорки. Всё стерильно чисто, кроме души моей матери.
— Так, немедленно объяснись и чётко выложи мне, на каких препаратах ты сидишь? Где ты взял деньги? Кто тебя надоумил? Джо? Я требую, чтобы ты живо сел и поел, пока я приготовлю чай. В кого ты превратил себя, Эдвард? И это что… а ну-ка, ты сделал татуировку? Ты…
— А теперь ты слушаешь меня, мама, — резко обрываю я клокочущий голос. Мне жаль брата. Эта женщина стальная, и своим авторитетом она умеет подавлять других, в этом мы схожи — я такой же. Я не воспринимаю других, людьми, достойными моего внимания. В этом Эд был прав. И только я могу воздействовать на неё, чтобы добиться того, что сам хочу и помочь брату.
— Что? — Моя родная мать отшатывается от меня, бледнея на глазах, и от этого словно старится ещё больше. Я не могу воспринимать её, как близкого человека. Не могу. И я чувствую, что в этом доме никогда и никого не любили. Отец всё же лучший вариант, и мне крупно повезло быть выбранным им.
— То. Да, я похудел, занялся своим внешним видом и набил себе татуировки. Я больше не собираюсь жрать дерьмо, которым ты пичкала меня всю жизнь. Ты подорвала моё здоровье, поэтому я, достигнув достаточно зрелого возраста, сам способен выбирать, когда и что есть. Понимаешь, о чём я говорю? — Грубо обращаюсь к ней.
— Боже мой, сыночек. Ты как со мной разговариваешь? Ты где нахватался этой либеральной чуши, затмившей твою голову? А я знала. Я знала, что тебе не следовало ездить в Париж, но Джо скрывала от меня всё, пока ты не улетел. Это она вбила в твою голову, что тебе нужно менять себя, но это не так! Эта девушка плохо влияет на тебя, Эдвард. Ты собираешь свои вещи и переезжаешь ко мне. Я сделаю из тебя порядочного мужчину, — она указывает на меня пальцем, и я понимаю, почему Эд так её боялся. Думаю, эта дамочка может и врезать. Я уверен, что брат от неё получал и довольно хорошо, но я не позволю так с ним обращаться. Он мой брат, чёрт возьми.
— Я тебя научу уму-разуму. Ты у меня будешь есть то, что я скажу. Вырос он. Ишь, какой умный-то. Вырос! А кто тебе пелёнки менял? Кто тебя растил? Кто…
Перехватываю её палец и зло отталкиваю, стараясь не выйти не из себя.
— Никто меня не растил должным образом. Мне не семь лет и даже не восемнадцать, чтобы слушать тебя, как я должен жить. Уяснила? Я взрослый мужчина и буду жить там, где захочу. Ты и Джози ни хрена не помогли мне выйти из того ужасного состояния, в которое заставили упасть. Но я пришёл не для того, чтобы ругаться с тобой. Я пришёл сказать, что принял решение о продаже кафе отцу Лолы, — рычу я.
— Это ты меня перед фактом ставишь? Я тебе не позволю! Я тебе не позволила ни год назад, под науськивания Джо, ни сейчас не позволю! Мерзавец ты, Эдвард! Ну держись, сейчас я так тебя отлуплю, что ты вспомнишь, кому обязан всем! — Мать краснеет от ярости и хватает металлическую трость, стоящую рядом с камином, замахиваясь ей на меня. Но я успеваю отскочить, когда она попадает по креслу, и с ужасом смотрю на неё.