И говорил Натан, как первая любовь: так же сладко, тягуче медленно, от чего внутри все рвалось и снова собиралось в клубки возбуждения, где-то межу бедер затягиваясь в тугой узел.
Но я смотрела в глаза Натану. И видела там только пустоту за маской дружелюбного веселого парня, который и танцевал, и был душой компании, и шутил искрометнее всех! Но был абсолютно пустым и брошенным внутри.
Такие люди, как Коен, никогда не задерживаются надолго, не смотря на то, как сильно они любят тех, от кого уходят. И с этим совсем ничего нельзя сделать. Остается только ждать, когда эта бомба замедленного действия исчезнет из моей жизни, а пока можно круто провести время, получить классный секс и мою первую любовь рядом. Этого, на самом деле, вполне достаточно.
Я не успеваю открыть дверь сама, я просто щелкаю замком, как она распахивается передо мной настолько резко, что я еле успеваю отскочить в сторону, чтобы не получить по лицу. Руке все же достается, и на тыльной стороне ладони, прямо по сухожилиям, тянутся длинные рваные порезы, по которым уже струится кровь.
Боли почти не чувствую, только усталость. Потому что я правда как-то перекаталась на этих эмоциональных качелях, которые больше не приносят удовольствия, лишь вызывают чувство головокружения и тошноты.
Передо мной стояли двое: Ванечка, храни его господь, Соболев и его милейшая девушка. Я снова забыла, как её зовут. Соня? Стася? Не помню.
Сердце неприятно затряслось между ребер: как ему ума хватило привести ее в мой дом?
Знать, что у него кто-то был все это время на стороне, а, точнее, что это я все время была кем-то на стороне, это одно. А видеть этих влюбленных попугаев, держащихся за руку, прямо передо мной, это было… невыносимо. Невыносимо больно.
И поведение Соболя я могу понять: он молод, он может себе позволить. Поведение Стаси, Сони, кто она там, я понять просто не могу. Тебе, моя хорошая, самой не стрёмно от того, что он привел тебя в дом к бабе, в которую засовывал свой член? Тебе норм?
Бабы такие глупые.
И как у Соболя-то ума хватило привести ее под мою дверь? Ты настолько меня не уважаешь? Настолько считаешь меня никчемной?
Понимая, что начинаю злиться, я попыталась сконцентрироваться на этих Лупе и Пупе, что так упорно долбили в мою дверь, а теперь стояли и смотрели на меня, как бараны на новые ворота, причем с таким видом, будто бы совсем не ожидали меня тут увидеть. Меня. В моей квартире, ага.
Я просто молча смотрю вперед, ожидая пока они соберутся с силами, мыслями, с чем там еще обычно долбоебы собираются, и скажут: зачем-таки они пришли в мой дом. Но ребята молчали, продолжая пялиться куда-то в пол. Ситуация достигла потолка своего идиотизма, и я вдруг как-то догадалась: они реально не ожидали меня тут увидеть. Судя по всему, расчёт был на то, что мы все свалим с квартиры. Вопрос в другом: зачем они стучались?
— Я очень внимательно слушаю. — Не выдерживаю, потому что рука начала нестерпимо чесаться, а подо мной накапала уже приличная такая лужа крови. И обо что я вообще могла так поцарапаться?
— Вишня, — начинает Ваня, стараясь смотреть куда угодно, но только не мне в глаза. Его возлюбленная гневно его одергивает, тоже, почему-то, не смотря мне в глаза, но парень лишь шикает на нее. — Нам позвонила Алина и сказала, что тебе может понадобиться помощь…
— Поэтому вы, отряд спасения «Лупа и Пупа» вылетели в ту же секунду? — бровь взлетает вверх и прячется где-то в волосах. Я хуею просто с этих ребят. Честно. И с Алины в частности. Чего вот она хотела добиться? — Вы же помните, что в таких случаях Лупа получает за Пупу, а Пупа — за Лупу? Вы, господа хорошие, можете идти на хуй. И Алина вместе с вами. Можете позвонить прямо сейчас и передать ей мои слова.
— Ева, может, мы, все-таки, можем тебе чем-нибудь помочь? — мне остается лишь закатить глаза, а потом я вспоминаю, что Лупа и Пупа реально могут мне кое с чем помочь.
Я прошу парочку долбоебов подождать немного, а сама быстренько метнулась мимо встревоженного Коена на кухню.
Когда я распахнула дверь во второй раз, остановив этим самым тихую ругань сладких попугайчиков, у меня в руках было два пакета мусора, которые я быстренько впихнула Лупе и Пупе.
— Мусорка за домом. Спасибо за помощь. Очень благодарна. — И я захлопываю дверь, но тут же приникаю к дверному глазку, потому что интересно же, что они будут делать.
А Лупа и Пупа, тупо смотря то на пакеты, то на друг друга, потом тихо переговариваются, видимо, решая, что делать с мусором: бросить тут или таки донести до мусорки. Совесть победила, потому что ушли они задумчиво молча, держась за руки и с пакетами.
Как только смелости хватило появиться на моих глазах?
Как хватило наглости, господи, прости?
Как?
Но я не хочу больше мусолить этот вопрос. Я тихонько сползаю по стенке и пристраиваю себя в самый темный угол, за полку с обувью, и прячу лицо в коленях, потому ситуация, откровенно говоря, ебаная.
Хочется кричать, пинать стены, кидаться мебелью. Хочется вымещать свою внутреннюю обиду и истерику. Хочется сделать хоть что-то. Но я посильнее сжимаю руки в замок, от чего ногти впиваются в только переставшие кровоточить порезы, и переживаю это извержение вулкана внутри себя. Кажется, сейчас от эмоционального перенапряжения у меня лопнут вены на руках, и я действительно этого хочу! Но ничего не происходит. Вены не лопаются, я не истекаю кровью и не остаюсь в этом коридорном закутке навсегда. Нет.
Все внутри утихает, и на смену этому огненному шторму приходит холодная пустошь спокойствия, войдя в которую — умираешь от обморожения.
Я слезаю с этих эмоциональных качелей, открещивая из своей жизни всех: родственников, что так упорно продолжают толкать свою никому не нужную правду; Соболя со всеми его бабами; всех. Просто всех! Потому что… Заебали.
Выдыхаю в последний раз, собираясь с силами, и поднимаюсь на ноги.
В голове стрельнула мысль, что уже ноябрь, а я и не заметила. Октябрь пролетел слишком незаметно во всех этих переживаниях и признаниях. А потом меня вдруг осенило: если уже ноябрь, то до моего совершеннолетия остался какой-то месяц.
И крамольные мысли начали крутиться на веретено смуты: посчитать, сколько я смогу снять с родительских карточек, найти свой сберегательный счет, на котором деньги за страховку после травмы, за все выступления до нее, все выплаты от спортивной ассоциации после. Это же все откладывалось. И счет мой. И станет доступен мне ровно на следующий день после совершеннолетия!
И жизнь вдруг заиграла новыми красками! Солнышко засветило ярче, птички запели громче, Коен выглядел сексуальнее со своими этими хмуро сдвинутыми бровями.
Вдруг вспомнилась девчонка, что пару лет назад крутила с учителем в нашей школе, а в день совершеннолетия сняла огромные суммы со счетов отца и свалила в закат от ёбнутой семейки так далеко, как только могла. Я тогда была классе в восьмом-девятом, не помню, но все так ее осуждали — страсть. Мол, как она могла бросить таких хороших родителей, которые любили ее больше всего на свете. Все осуждали. А я понимала ее! Я сидела на первой парте, слушала их бессвязные споры и сплетни на этот счет и прекрасно ее понимала! Больше скажу: в тот момент я ей адски завидовала.
— Я вижу, как в твоей голове крутятся дьявольские мысли. — Коен все так же хмурится, смотря на мою солнечную улыбку.
— Что, милый Натан, впервые смотришь на меня и не понимаешь, какие мысли крутятся у меня в голове? — Улыбка моя из счастливой перерастает в адскую, потому что я действительно довольна. Адски довольна.
— Впервые вижу, чтобы ты настолько хитро улыбалась.
— А то-ли еще будет, милый Натан. То-ли еще будет.
Время перевалилось часов за десять вечера, Коен давно ушел, оставив меня одну в квартире, ебнутые родственники так и не приехали, и причины этого я выяснять как-то не намеренна, никто не звонил, никто не писал. Никто, даже так беспокоящаяся за меня сестренка не стремилась узнать, как я тут. Не трахнул ли меня еще в рот наш дорогой какой-то там юродный братик, и не принесли ли меня тут еще в жертву Христу. Показуха. Какая же скучная показуха.